Дотянуться до легенды 2 - lanpirot

Моделя и Лангермана. Девятый армейский корпус пехоты пойдёт с севера, вдоль шоссе Смоленск — Рославль. Фронт будет прорван мгновенно. А связь штаба с дивизиями и с соседней тринадцатой армией окажется парализована немецкой авиацией и силами радиоподавления.

Я сделал паузу, наблюдая перед внутренним взором горящую технику и тысячи обречённых бойцов, которые никогда не вернутся домой.

— Затем танки четвёртой танковой дивизии устремятся к Рославлю, обходя нашу армию с юга. А наши части будут продолжать вести тяжёлые бои на передовой, не зная, что в их глубоком тылу уже хозяйничают немецкие танки. Попытки развернуть войска для обороны провалятся.

Лицо Колесникова совершенно окаменело. Он тяжело сглотнул, не сводя глаз с карты, но перебивать меня не стал.

— Кольцо окружения должно сомкнуться севернее и восточнее города. Наша армия окажется в котле. Без снабжения. Без путей отхода. Без управления.

— А дальше? — хрипло спросил бригадный комиссар.

— А дальше… — Я тоже помолчал, переводя дыхание. — Дальше наши окружённые дивизии распадутся на отдельные группы. Будут пытаться прорваться на восток, в направлении Десны и Кирова. Без единого управления, без боеприпасов, без горючего… Да что я вам рассказываю, товарищ бригадный комиссар, вы это можете представить не хуже моего…

Колесников закрыл глаза. Его руки лежали на столе, пальцы были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки.

— Откуда у тебя такие подробности? — тихо произнёс он. — Разведка фронта об этом молчит. Ставка верит в наше наступление…

— Я сопоставил разрозненные сведения, полученные во время внедрения в диверсионную сеть гауптмана Вебера. Он ставил задачи своей группе строго под этот план. Перед наступлением — подрыв заправочных пунктов, чтобы наша техника встала. За двенадцать часов до удара — повреждение кабеля правительственной ВЧ-связи, чтобы ваш штаб остался слепым и глухим. А ещё — сохранить мост через Остёр от подрыва нашими войсками. Чтобы немецкие танки хлынули через него без задержки. И ночное целеуказание для бомбардировщиков по уцелевшим узлам обороны.

Я смотрел на комиссара и видел, как до него доходит весь ужас ситуации. Колесников долго молчал. Потом он тяжело провёл ладонью по лицу и повернулся ко мне.

— Если ты прав, Николай… — тихо произнёс он. — То через неделю фронт на этом участке просто перестанет существовать. Это будет катастрофа не армейского, а фронтового масштаба. Путь на Брянск и Москву будет открыт. А Гудериан обеспечит свой правый фланг для поворота на Киев.

— Я прав, товарищ бригадный комиссар, — кивнул я. — Ручаюсь за эти сведения головой. Но время ещё есть…

Глава 13

Колесников тяжело поднялся из-за стола, размял затёкшую шею и посмотрел на меня долгим, усталым взглядом.

— Ладно, Николай, — произнёс он глухо, — ступай пока. Баевский тебя проводит до столовой — поешь, как следует. А потом вместе с корреспондентами отправляйся в часть, на прежнее место. До моего особого распоряжения.

— Есть, товарищ бригадный комиссар!

— И вот ещё что, — Колесников немного помедлил, глядя на меня, а затем поднялся и протянул мне руку. — Спасибо тебе, Коля. За всё! От души! И за мост, и за диверсантов, и за то, что ты сейчас мне рассказал. Не побоялся… Не знаю, что будет дальше, и поверят ли нам в Ставке. Но если у нас есть хоть один шанс сохранить армию, мы его с товарищем командармом его обязательно используем на полную катушку. Понял?

— Понял, товарищ бригадный комиссар.

— Вот и молодец. Иди ешь, отдыхай. Завтра у нас всех будет тяжёлый день.

Я отдал честь, прикоснувшись пальцами к пилотке, и вышел из блиндажа. Младший политрук Баевский уже ждал снаружи, переминаясь с ноги на ногу.

— Идёмте, товарищ старший сержант, — бодро произнёс он. — Тут недалеко — метров двести. А наша полевая кухня, я вам скажу — предмет настоящей гордости! Повар у нас, дядя Гриша, ещё с Халхин-Гола бойцов кормит. Говорят, сам Жуков его щи хлебал, да нахваливал.

Я усмехнулся. Ну, конечно, повар самого Жукова кормил, а банщик самого Будённого, да Ворошилова парил. Рыбак рыбака, как говорится… Мы двинулись по тропинке, петлявшей между деревьев, и вскоре вышли к полевой кухне.

Столовая — это, конечно, было громко сказано — просто большая брезентовка, натянутая между соснами вместо крыши, под которой стояли длинные сколоченные из необструганных досок столы и такие же лавки.

В углу дымилась полевая кухня на колёсах, из трубы которой валил сизый дым, и вокруг которой хлопотал огромный, как медведь, красноармеец в белоснежном фартуке поверх гимнастёрки. А запах… Запах просто сводил с ума. У меня желудок заурчал так громко, что мне даже неловко стало. Когда я последний раз нормально ел?

— Садитесь, товарищ старший сержант, — произнес повар, заметивший наше с Баевским появление и указал на свободный стол. — Сейчас всё принесу.

За дальним концом стола я заметил корреспондентов — Ветрова и Круглова, уже доедающих свои пайки.

— А, вот и наш герой! — воскликнул Ветров, завидев меня, и помахал рукой. — Идите сюда, Николай! Присоединяйтесь!

Я подошёл, уселся, а повар поставил передо мной дымящуюся миску с кашей, кусок чёрного хлеба и кружку с чаем. Каша была гречневая — густая, рассыпчатая, с крупными кусками тушёнки.

— Каша здесь превосходная! — произнёс Ветров.

— Сейчас и оценим, — улыбнулся я, зачерпывая кашу ложкой.

Гречка была бесподобной — просто таяла во рту, мясо было мягким, хлеб — грубоватым, но свежим, с хрустящей корочкой. Я ел и просто наслаждался этой нехитрой пищей.

— Ну что, товарищи, — произнёс Баевский, когда я доел и выпил две кружки чая, — пора выдвигаться. Капитан Ким уже предупреждён, вас ждут в батальоне.

Он проводил нас до лесной дороги, где стояла полуторка — видавшая виды, с облупившейся краской и заплатками на тенте. Шофёр, молодой парнишка с веснушчатым носом, курил, прислонившись к капоту, и при виде нас мгновенно затушил папиросу.

— Ну, дальше сами, товарищи, — Баевский козырнул и хлопнул меня по плечу. — Счастливого пути!

— Спасибо, товарищ младший политрук, — кивнул я.

Баевский развернулся и зашагал обратно по тропинке. Мы же втроём забрались в кузов. Круглов устроился на боковой скамье, бережно прижимая к себе футляр с камерой. Ветров сел напротив, прижав блокнот к груди. Я примостился рядом, прислонившись спиной к борту.

Мотор чихнул, закашлялся, но всё-таки завёлся. Полуторка дёрнулась, заскрежетала и покатила по лесной дороге,