Дотянуться до легенды 2 - lanpirot

проверил станины, затем осмотрел колёса, проверяя, не заедают ли. Колёса крутились свободно, резина была целая. Я прильнул к прицелу, наводя его на нейтральную полосу. Туман всё ещё висел густой и плотный, но кое-где уже начал редеть — солнце поднималось, и его лучи пробивались сквозь белую пелену, окрашивая её в бледно-розовый цвет. Видимость была паршивая — метров двести, не больше.

— Орудие готово к бою, товарищ старший сержант, — доложил Серёга, вытирая руки о промасленную ветошь. — Можно работать.

— Молодцы, — кивнул я. — Теперь ждём.

Мы снова расселись у бруствера. Зайцев достал из кармана самокрутку и закурил, прикрывая огонёк ладонью. Фомин сидел, обхватив колени руками, и смотрел в туман широко раскрытыми глазами. Серёга крутил в пальцах незажжённую папиросу, но не курил.

Прошло минут двадцать. Может, полчаса. Туман постепенно редел, клочья его поднимались к небу, таяли, растворялись в утреннем свете. Нейтральная полоса начала проступать из белой мглы — перепаханная взрывами земля, воронки, остатки подбитой техники.

А потом мне послышался какой-то гул. Сначала я подумал, что показалось. Но нет, гул действительно слышался, и он приближался. Зайцев на бруствере перестал курить. Вытащил цигарку изо рта и посмотрел на меня.

— Слышишь, командир? — хрипло спросил он.

Я кивнул. Похоже, начинается.

— Слышу, — коротко ответил я. — Всем в укрытие! Сейчас вдарят!

Первый снаряд разорвался метрах в трёхстах правее нашей позиции. Я не увидел вспышки — только чёрный фонтан земли, взметнувшийся над бруствером соседнего окопа. А через долю секунды докатился звук — тяжёлый, раскатистый, от которого заложило уши, сжалось всё внутри и дрогнула земля.

Затем грянул второй, третий, четвёртый. Снаряды падали и падали. Небо над нами наполнилось нарастающим свистом, от которого хотелось ввинтиться поглубже в окоп. Земля тряслась непрерывно, как в лихорадке.

— Лежать! Не высовываться! — крикнул я, увидев, что Фомин неожиданно метнулся куда-то. — И каску надень, дурень!

Нет, парень не паниковал и не трясся. Двигался быстро, чётко, как человек, который уже знает, что делать. После моего окрика Фомин нырнул в какую-то щель и прижался спиной к стенке окопа, обхватив голову руками. Через мгновение он напялил каску на голову. А снаряды всё падали, падали и падали.

БУМ! БУМ! БУМ! — Тяжёлые разрывы. Сто пятьдесят миллиметров, гаубицы, — подсказывала память Коли. Снаряды рвались где-то позади, за второй линией окопов, и до нас долетало лишь раскатистое эхо. Но земля основательно содрогалась — каждый разрыв, как удар кулаком в живот.

Бах-бах-бах — а вот это пошли в ход миномёты. Восемьдесят один миллиметр. Характерный хлопок — негромкий, почти «мягкий», и свист мины короткий, визгливый. Но мин, сука, много. Просто дохренища! И вдруг — свист. Совершенно другой. Не похожий ни на гаубичный, ни на миномётный. Протяжный, нарастающий, многоголосый. Я знал этот звук — память Коли знала: «Небельверферы» — реактивные миномёты.

Залп противника сплошной стеной обрушился на передний край. Земля задрожала и буквально вскипела разрывами. Воздух, наполненный дымом и визгом осколков, буквально рвался от обилия падающих с неба мин. Фомин нервно дёрнулся от близкого разрыва, окатившего нас землёй и камнями, и рухнул плашмя на дно окопа. Через секунду он уже лежал неподвижно, вжавшись во влажную землю.

Молодец, не запаниковал. Просто лежал и ждал, когда это кончится. Залп «Небельверферов» повторился. И ещё раз. Каждый раз — как удар молота по наковальне. Земля стонала. Бруствер нашего окопа содрогался с каждым близким разрывом, комья земли сыпались за шиворот, в глаза, в рот. Я плевался и тёр лицо рукавом.

Рядом прямым попаданием подбили орудие. Снаряд угодил прямо в пушку — покорёжил её и раскидал расчёт. Я на мгновение высунулся из окопа, чтобы оценить, могу ли я помочь нашим соседям. Но по виду изувеченных тел сразу понял — здесь без вариантов. Простите, ребятки, земля вам пухом!

Серёга с немым вопросом в глазах приподнял голову. Я мрачно ответил:

— Лежи — там некому помогать! Лучше не высовывайся!

Он послушался, упал обратно и прижался к земле.

Обстрел продолжался. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Мины сыпались, снаряды рвались, земля тряслась. Казалось, что это никогда не кончится, и что мы будем лежать здесь вечно, вжимаясь в дно окопа.

А затем огонь ушёл вглубь — за нашу линию обороны. Тяжёлые гаубицы перенесли огонь в тыл — по дорогам, по резервам, по путям отхода. Но тут опять подключились вражеские миномёты, восьмисантиметровые, которые принялись утюжить наши позиции по навесной траектории, вообще не давая нам поднять головы. А это могло означать, что вражеская пехота уже пошла.

Одна из мин разорвалась совсем близко. Бруствер содрогнулся, а один из мешков с землёй лопнул, и его содержимое высыпалось мне на спину. Обстрел прекратился так же внезапно, как начался. Последний снаряд рванул где-то далеко, на левом фланге. Эхо прокатилось по полю, и всё затихло.

Земля вокруг нашей позиции была перепахана в буквальном смысле этого слова. Воронка на воронке и воронкой погоняет. Чёрные дымящиеся ямы, а между ними вывороченные комья земли, камни, куски брёвен, обрывки маскировочных сетей.

Наш бруствер снесло наполовину: мешки с землёй раскидало, часть лопнула, три или четыре лежали в окопе.

Но самое главное — наше орудие уцелело! Я облегчённо выдохнул.

— Расчёт! Привести позицию в порядок и приготовиться к бою! — крикнул я.

Мы быстро поправили бруствер, сложив разбросанные уцелевшие мешки, а я прильнул к прицелу. Аккуратно протёр окуляр — стекло было в пыли — и прильнул к прицелу ещё раз. Дым, густой и плотный, накрывал нейтральную полосу. Но он постепенно рассеивался. Ветер тянул его на запад, разрывал клочьями, открывая куски лежащего перед нами поля.

И, наконец, за дымом я увидел какое-то движение — тени в дыму. Неясные силуэты, коричнево-серые, приземистые, движущиеся к нам. Пехота. И рядом с ними просматривалось что-то крупное и угловатое. Не иначе — танки. Я оторвался от прицела и посмотрел на свой расчёт.

На Серёгу — на вид спокойного и собранного, нервничающего где-то глубоко внутри, но готового к бою. На Фомина — бледного, но тоже решительно настроенного на смертельную схватку. На Зайцева — широкого, крепкого мужика, на которого можно положиться.

— Вижу танки, — ровно произнёс я. — Фомин, готовь бронебойный.

— Есть! — отозвался подающий, метнувшись к ящику со снарядами.

— Зайцев, осколочные держи наготове. По пехоте тоже надо будет отработать со всем прилежанием.

— Понял, товарищ старший сержант! Дадим фрицам прикурить!

Я снова приник к прицелу.