Держать - Lanfir

Он проверял это два года подряд, и оба года сошлось.

Поздняя весна сдвигала всё разом — и вехи, и то, что к ним привязано, — а расстояние между ними держалось. Семь дней после черёмухи оставались семью днями и в холодный год, и в тёплый.

Он тогда сидел с этим полночи и был счастлив так же, как тогда на ручье, только тихо и без всякого бреда.

К четырнадцати годам он умел то, чего старик не умел.

Он мог сказать вперёд.

Он проходил весной по угодьям и по вехам предсказывал, когда что встанет, — не гадая, а считая, — и говорил старику: вон то будет готово через девять дней, а вот это в этом году будет плохое, потому что зимой снега не было и склон промёрз.

Первый раз старик посмотрел на него молча. Второй раз проверил и сошлось. На третий он стал слушать.

Мин мог сказать, где искать новое место.

Он вывел, какие травы на каком склоне, при какой земле и в каком соседстве растут, и с этим уходил в незнакомый угол леса и находил там то, что искал, за полдня — не бродя, а придя.

Старик так не умел. Старик знал свои места, все до одного, помнил их пятьдесят лет и ходил по ним кругом, и новые находил случайно, раз в несколько лет.

И Мин собирал быстрее.

Не сильнее и не выносливее — быстрее: он не искал, он приходил и брал. Там, где старик за утро набирал полкорзины, Мин набирал полторы.

Уже на второй год после того, как он взялся, старик стал посылать его одного.

Мин ждал, что старику это будет неприятно, и оно не вышло неприятно.

Он ждал, потому что видел, как это бывает: кузнец в Ключах не давал подмастерью брать хорошее железо, и староста злился, когда при нём считали лучше него. Взрослые не любили, когда их обходили, и Мин рассчитывал, что придётся это как-то улаживать.

Старик не заметил, что его обошли.

Он просто начал этим пользоваться. Мин говорил: через девять дней вон то встанет, — и старик через девять дней шёл туда. Мин говорил: в этом году на северном будет пусто, не ходи, — и старик не ходил. Он проверял первое время и перестал.

Один раз Мин спросил его прямо, не обидно ли, что мальчишка за два года выучил то, на что у него ушло пятьдесят.

Старик даже не сразу понял вопрос.

— Ты не то выучил, — сказал он.

— Как не то? Я собираю больше.

— Собираешь больше.

Он сказал это без всякого нажима, соглашаясь, и Мин ждал, что дальше будет «но», а дальше ничего не было. Старик взял корзину и пошёл.

Мин остался стоять и разбирать сказанное, и разобрать не смог.

Он потом много раз к этому возвращался. Выходило то ли что старик его хвалит, то ли что списывает со счетов, и оба раза выходило одинаково ровно.

Тем же летом к ним приехал человек с Соляного пути.

Он был не из Ключей и не из Брода: возчик вёз соль, дорогой у него разболелась нога, и в Броду ему сказали, что за оврагом живёт старик, который в этом понимает.

Мин увидел чужого человека впервые за три года.

Он смотрел на него всё время, пока тот сидел, — и глазами, и тем смотрением, — потому что человек был новый, а нового у него давно не случалось.

Возчик был разговорчивый. Пока старик мял ему колено и разводил что-то в плошке, он говорил не переставая: про дорогу, про соль, про то, что в Броду поставили новые весы и обвешивают, про то, что на тракте пошаливают.

И между делом сказал:

— У нас в Броду теперь свой есть. Мясник, а на синем стоит. Мужики говорят — мастер.

Старик хмыкнул и не ответил.

Возчик уехал к вечеру, и Мин дождался, пока за ним закроется, и спросил:

— Что такое — на синем?

Старик мыл плошку.

— Цвет такой.

— Я знаю, что цвет. Он сказал — человек стоит на синем.

— Ну да.

— Это как?

Старик поставил плошку сушиться и вытер руки.

— Чем держишь, — сказал он. — Голубое — это всякий, кто чему-нибудь выучен. Синее — вот мясник твой. Фиолетовое — таких я не видал.

Мин посчитал.

— Три, — сказал он. — А ниже?

— Ниже не про человека. Красное едят. Оранжевое пьют. Жёлтым дышат. Зелёное из тебя выходит.

— Это тоже цвета?

— Цвета, — сказал старик. — Только их не держат. Их переводят.

Мин ждал.

— И всё? — сказал он.

— И всё.

— А держишь что?

Старик посмотрел на него.

— Ну как, — сказал он. — Что держат, то и держишь.

Он пошёл в избу.

Мин остался во дворе и стоял довольно долго.

У него теперь было семь слов, поставленных в порядок, и порядок этот посередине ломался: четыре нижних были про вещи, три верхних про людей, и почему цвета одни и те же, а мерят ими разное, старик не сказал. Прикладывать их было не к чему. Это было хуже, чем не иметь их вовсе: раньше у него был вопрос без слов, а теперь стали слова без вопроса, и они лежали в голове как чужой инструмент, про который не знаешь, каким концом брать.

Он попробовал приложить их к своему смотрению — к густо и пусто — и не смог, потому что густо было одно, а тут семь.

Он отложил и это.

Отложенного у него к тому времени накопилось столько, что он завёл им счёт и сбился на девятнадцати.

А потом он попробовал считать доли и упёрся.

Началось с того, что старик, вернувшись из Ключей, сказал, что у соседей отвар не берёт — тот самый, который брал всегда.

Мин спросил, отчего.

— Трава дрянь была, — сказал старик.

— Ты же сам собирал.

— Я собирал. Год такой.

Мин попробовал понять, что значит «год такой», и не понял. Он собрал в тот год всё в срок и по вехам, ничего не пропустил и ничего не спутал. Он держал сроки лучше, чем когда-либо.

Тогда он попробовал завести ещё одну меру — не для того, чтоб знать, какую брать, а чтоб знать, какая вышла.

И вот тут ему пришлось признать, что у него нет ни одного числа.

Он мог сказать, что этот пучок собран восьмого дня после черёмухи, на южном склоне, до росы, в сухой год. Всё это были признаки, и все они были верные,