Сквозь Мглу - Ник Юхарт

Спотыкался, падал, поднимался снова и полз, вжимаясь в землю. Легкие горели. В голове звучало: «Увидят. Увидят. УВИДЯТ». Этот голос был страшнее любого крика. Я бежал принюхиваясь как животное: Запах мокрого камня и гнили. Запах сырой, нетронутой земли. Он тянул меня, как зверя к логову. Продравшись сквозь завесу колючего кустарника, расцарапав руки в кровь, увидел ее.

Нору.

Узкая черная щель у подножия замшелой скалы дышала холодом и прелью. Идеальная укрытие. Место, куда заказан путь свету и звукам внешнего мира. Тело само ввинтилось в проход, протискиваясь глубже и оставляя на шершавых стенах лоскуты кожи. Узкий лаз вел вниз, в абсолютный мрак. Бесконечное скольжение по осклизлым камням — и наконец ступни ощутили твердое дно тесного каменного мешка.

Тьма. Густая, жирная, как деготь. Она облепила меня. Воздух был спертым. Холод камня, впивающийся в спину, казался спасительным объятием.

Съежившись, я подтянул колени к груди, обхватив голову руками. Только здесь, в этой тесной дыре, тело забилось в неконтролируемой дрожи. Перед глазами, даже в этой непроглядной черноте, вспыхивали обрывки видений и образов…

* * *

Из забытья вырвали озноб и щекотка. По израненному телу, забравшись глубоко под куртку, уже бегали насекомые.

Тонкая полоска света прорезалась в эту прощелину. Тело было одной, сплошной, ноющей раной. Руки в запекшейся крови, ногти сорваны. Память возвращалась нехотя, битыми осколками: боль, шепот, животный ужас.

Страх ушел. На его месте остался пепел — глухая, вселенская усталость, будто душа состарилась на сотню лет.

Стоило выбраться из норы, сбрасывая с себя многоногую мразь, как внутри скрутило. Низкий, сосущий спазм в кишках. Голод. Простой, как удар под дых. Организм требовал топлива. Мешок… сумка… Воспоминание всплыло из мути. Руки вслепую обшарили пространство вокруг. Вот она, рваная, грязная, зацепилась ремнем за корень. Сбитые пальцы принялись лихорадочно терзать узел.

Кусок промёрзшего пирога, снова вяленое мясо, которое до сих пор пахло дымом. И фляга. Вода. Холодная, с привкусом металла, чёрт как же хорошо промочить глотку. Я рвал мясо зубами, глотал, почти не жуя, запихивал в себя кусок пирога.

Рука в сумке наткнулась на что-то мягкое и шуршащее. Карта. Разорванный клочок пергамента, купленный перед вылазкой. Линии и значки теперь казались бессмыслицей — путь лежал только обратно. «Арбитра» в кобуре не было, остался где-то там, ну и к черту его. Хотя бы мой «Крести» при мне. Внезапно обоняния коснулся другой запах. Не еды. Не сырой земли. Вонь. Резкая, кислая… вонь страха. Взгляд упал на собственные грязные штаны. Да уж.

Пока разум корчился в агонии, физиология трусливо выкинула белый флаг. Из горла вырвался каркающий, лающий смешок. Виртуоз отмычки, гроза особняков, сидит в грязной дыре и воняет собственными испражнениями, как побитая псина. Живая иллюстрация ничтожества. Идеальный финал.

Нужно было смыть с себя эту грязь, этот позор. Взгляд снова скользнул по карте: синяя жилка реки пульсировала всего в паре километров к западу. Пришлось подняться и брести сквозь лес. Ноги переставлялись механически, против воли, повинуясь лишь инерции выживания. Спустя полчаса слух уловил тяжелый шум воды.

Поток оказался быстрым и ледяным. Изодранная одежда полетела в траву, и вода сомкнулась вокруг щиколоток, а затем и пояса. Боль от тысячи невидимых лезвий пронзила нервы, но остановки не последовало. Руки остервенело терли плоть, пытаясь отмыть не столько грязь, сколько остатки собственного достоинства.

Зуб на зуб не попадал, когда тело наконец выбралось на сушу. Взгляд упал на спокойную гладь заводи. Оттуда смотрело изможденное существо. Бледное, исчерченное красными бороздами царапин. Волосы прилипли к черепу, а на виске, словно печать Бездны, ярко белела прядь седины.

Лицо вроде бы прежнее, но глаза… Будто из дома вынесли всю мебель, оставив только голые стены и сквозняк. Тот злой, живучий огонек, что горел внутри даже в худшие дни, погас.

Мы смотрели друг на друга — я и мое отражение. Два старика в детском теле.

Детство. В книжках Хэмлока о нем писали с приторной нежностью: теплые руки, сказки на ночь — для меня это реально так же, как драконы. Я не помню объятий, зато помню чужие пальцы в карманах и вкус гнилой рыбы. Но даже та жизнь была честной. В ней были просто ублюдки.

Как сказал Паркон — человеческая жестокость, даже самая черная, ясна в своей прямолинейности. Теперь эта истина дошла до меня сполна. Отморозок в подворотне хочет твой кошелек. Садист-надзиратель жаждет власти над чужой болью. Убийца хочет твоей смерти. Их мотивы, какими бы мерзкими они ни были, лежат в одной с тобой плоскости.

И даже твари из детских страшилок — упыри, вампиры и прочие — ничем от них не отличаются. Да, они быстрее, да, они пьют кровь, но это всё равно понятные, осязаемые монстры. Они состоят из плоти и отбрасывают тень. Если их ударить — им больно. Если их проткнуть — они наверно сдохнут. Мы с ними в одной весовой категории, просто у них зубы куда длиннее.

А этот Наблюдатель… Он не был злым. Злость подразумевает отношение. Но я чувствовал нутром, что был для него воздухом, сквозь который он мог пройти, даже не заметив сопротивления.

Вся гордость за свою верткость, за умение бить грязно и исчезать, показалась смехотворной. Самообман, который вдребезги разбился о реальность.

Это ломает хребет покруче любого падения. Осознание масштаба. Истинный ужас — это не нож у горла. Это когда понимаешь, что вся твоя жизнь, все твои правила и амбиции — лишь тонкая корка льда над черной бездной. И там, в глубине, что-то шевелится.

Человеческий предел. Вот он, передо мной. Можно истязать себя тренировками, стать быстрее, злее, хитрее. Но стать равным Этому не дано. Пропасть между нами непреодолима. Зачем нужен нож против того, кто управляет пространством? Зачем нужна реакция, когда от Взгляда нельзя увернуться?

Собственный взор упал на изодранные, дрожащие ладони. Жалкие, слабые культяпки. Годятся лишь на то, чтобы ковырять замки или пускать кровь другим смертным мешкам с костями. Но ими не закрыть Бездну.

Я ещё жив, да. Но непонятно, как дышать одним воздухом с чудовищами и делать вид, что мир остался прежним.

Калибровка (Часть 1)

Тело работало на рефлексах, пока разум пытался перезагрузиться после того, как его прокрутили через мясорубку. Нужно идти обратно, в «Скрипучую скамью». К Паркону. К Инеж.

Лихорадка туманила зрение, но сквозь озноб пробивалась одна мысль: Наблюдатель. Пот снова прошиб меня, смешиваясь с ознобом простуды. Этот