"Пожиратель солнца". Компиляция. Книги 1-7 - Кристофер Руоккио

– Зачем вы здесь? – спросил я, как будто не знал ответа, и свободной рукой выключил болтливый терминал.

– Меня прислал хозяин, – пояснила она в наступившей тишине, нетерпеливо теребя пальцами вокруг шеи и стягивая вниз одежду; ее кожа была бледнее моей и сияла, как молоко под луной. – Он решил, что я вам понравлюсь.

Она мне нравилась. Была в ее выступающих скулах некая ястребиная твердость, смягченная полными губами и накуксившимся видом, что напоминало мне… о чем-то. Я никак не мог вспомнить.

Найя приблизилась, обойдя стол следом за мной, провела пальцем по столешнице, игриво, по-охотничьи, и спросила:

– Я вам не нравлюсь?

Я был зачарован, как те безрассудные храбрецы, что осмеливались появиться перед Медузой. Мой меч был наготове, пальцы на активаторе. Она была такой маленькой, такой стройной – однако в ее случае это вовсе не говорило о слабости. При желании она могла бы повалить меня, оторвать руки или задушить, как задушили моего несчастного деда.

Ее рубашка исчезла; я понял, что это была вовсе не одежда, а голограмма, тонкие лучи, сотканные так, чтобы скрыть то, что под ними. Мраморную статую женщины, совершенную, как творение Пигмалиона. Черные волосы, пышные формы и глаза, похожие на ледяные звезды. Золотой браслет на ее лодыжке был в форме змеи, кусающей себя за хвост, между грудями свешивались золотые цепочки. Она была такой бледной, что ей больше подошло бы серебро. Создание ночи с жуткими, испуганными и отчаянно влюбленными глазами, вампир из древней сказки. Чудовище, чей удел – пугать и соблазнять, внушать страх. Как я мог ее посрамить? Показать ей свое пренебрежение? Я встречал демонов, которые не были столь страшны.

Я не шелохнулся, даже когда холодная рука накрыла мою и приставила излучатель моего меча к ее груди.

– Хотите меня убить? – Она почти беззвучно приоткрыла рот, приближаясь лицом к лицу. – Вы можете, если пожелаете. – Ее дыхание обжигало мое ухо, голос стал хриплым. – Мне не привыкать.

Она схватила меня между ног, и я простонал. Но будто по собственной воле моя рука оттолкнула ее. Я гнал из головы ее слова об убийстве, о смерти. Не сводя глаз с гомункула, я с отвращением положил меч на стол. Тряхнув головой, женщина улыбнулась. Мне стало немного спокойнее, когда я увидел совершенно обычные зубы.

– Вы меня боитесь?

Боялся. Там, где она дотронулась до меня, где я дотронулся до нее, моя кожа горела, как при лихорадке. Мое дыхание стало прерывистым.

– Я боюсь этого места, – ответил я. – Вашего господина.

– Почему? Вы ему понравились. Если бы не понравились, он не прислал бы меня. – Она приблизилась, нагибаясь – расстилаясь – над столом. – Мне вы тоже нравитесь. Впрочем… мне все нравятся. Так уж я… устроена.

– Что это значит? – спросил я, хотя уже догадывался. – У вас нет выбора?

Она опять показала зубы, прекрасно видя, к чему предательски прикован мой взгляд.

– Ах… ни у кого из нас нет выбора. Нам нравится то, что нравится. Это не объяснишь. Можно лишь… показать.

Приблизившись, она положила руки мне на грудь и скомандовала:

– Снимай сапоги, солдат. Побудь со мной.

Она была совсем близко. Одна рука заползла на мой затылок и наклонила. Губы прижались к моим. Язык. Я не знал, куда деть руки, забыл, что они вообще у меня есть. Она отстранилась, чтобы осмотреть меня с головы до ног. На мне была та же черная туника, сапоги и брюки, что я носил на Рустаме.

– Весь при параде, а на мне ничего, – надула она губы и сделала рукой нечто, разбудившее зверя, дремавшего в темных подземельях моего разума. – По-моему, так нечестно.

Нечестно – иначе не скажешь. Мой язык как будто распух и онемел, голову заволокло красным туманом. Но какая-то часть меня – несомненно, та, что подвигла меня все это записать, – ответила:

– С чего вы взяли, что я солдат?

– Ах, – закусила губу Найя, – должно быть, сапоги. Точно они. Как я и сказала. Но если их снять, из солдата вы превратитесь в обычного человека. Как и все люди, когда с них снимают форму.

Я не собирался позволять вытворять с собой такое и рванул к двери. На ходу задел свой дневник и сбил со стола.

– Уходите, – выдохнул я, возясь с замком.

Я хотел, чтобы она ушла. Хотел, чтобы осталась. Не знаю, чего я хотел. Нам свойственно думать, что мы едины духом и разумом. Это не так. На самом деле каждый из нас – легион, стая маленьких личностей, одноглазых и однобоких в своих желаниях. Меня разрывало надвое, и я не отпустил дверную ручку, даже когда женщина схватила меня за локоть и прижала к стене. Я мог бы сопротивляться, но это почему-то казалось мне неправильным. Что плохого, если она останется? Она ведь сама хотела.

– Не говорите так. – Она дотронулась до моей щеки. – В чем дело? Я вам не нравлюсь?

Она положила мою руку себе на грудь.

Краем глаза я видел секретаршу Бревона. Ее тупую покорность. Ее хромую походку. То, как спокойно она стояла, дожидаясь распоряжений. Насколько велик ее внутренний легион? Сколько личностей ей позволено иметь? Бревон сделал ее такой для собственного удобства. Кхарн создал или купил Найю, чтобы она была такой, какая есть. Она сама так сказала. У нее не было выбора, да и у меня становилось все меньше – все варианты тонули в красном тумане.

Она снова поцеловала меня, и по коже пробежали мурашки. Я чувствовал, как она прижимается. Ее грудь, ее руки в моих потных волосах. Что она со мной делала? Воли сопротивляться почти не осталось, и я из последних сил поднял руки, чтобы оттолкнуть ее. Мне хочется думать, что это мысли о Джинан, память о нашем недолгом романе остановили меня. Хочется думать, что это были принципы, которые я перенял от Киры. Презрение к Криспину. К Борделону. К собственной матери. Склонность власти развращать и злоупотреблять. Но мне кажется, что причиной всему был лишь ужас, страх перед этим местом и его жутким властелином. Страх перед этой женщиной. Стиснув зубы, я оттолкнул ее.

В ее взгляде не было обиды. Она грациозно, со смехом отступила. Она словно не понимала меня, как будто я говорил не с ней, на чужом языке и пользовался неправильными жестами.

– Это вы нарисовали? – спросила она и, расставив ноги, наклонилась над моим упавшим дневником. По ее улыбке было понятно, что все ее действия нарочиты.

– Да, – ответил я, пользуясь передышкой, чтобы