Погоня за судьбой - Ди

— Ты на ней приехала? — кивнула я в сторону автомобиля.

— А ты догадлива. — Софи улыбнулась, сгребла меня за руку и потянула к лестнице. — Пока меня не было, моя ласточка стояла у папы в гараже, а вот сейчас она нам с тобой точно пригодится. Мы отправляемся на море!

Как же давно я не была на море… С тех самых времён, когда мы с Марком, словно суетливые озорные дети, под покровом ночи срезали обнажённые отливом кораллы недалеко от Маджи Хаи…

Откидная крыша автомобиля начала бесшумное движение, складываясь в багажник. Пока мы с Софи спускались вниз по лестнице, я предвкушала, как окунусь в солёную воду, как буду слушать крики чаек и шум морского прибоя…

Двери захлопнулись с мягким щелчком бронированного сейфа. Включился и засвистел электродвигатель, и мы выплыли из тени арки в полыхающий белизной и цветами день.

Мир снаружи был другим — не убежищем, а ярмарочной площадью. Калейдоскопом, собранным на скорую руку из обрывков несовместимых культур. Яркие шорты ядовитых цветов — и рядом поглощающие свет чёрные бурки; открытые, наглые лица — и глухие, непроницаемые щели никабов, шлемы из ткани. Моторикши с гикающими туристами проносились с рёвом бензопил, обгоняя медлительные такси и юркие мопеды.

Наш кабриолет плыл в этом потоке, как лодка в тёплом течении, солнце прожигало кожу на макушке, а ветер — этот беспринципный наглец — ласкал шею и швырял пряди волос в лицо, смешивая запахи духов, выхлопа и далёкой соли.

Дорога вилась, подчиняясь древним изгибам холмов, отели и сувенирные лавки проносились, как плоские декорации к чужому спектаклю, и неизменной оставалась только полоса большой воды. Она появлялась и исчезала за деревьями, играя в прятки, но синее дыхание моря чувствовалось постоянно — магнитом, тянущим за собой.

— Слушай, Софи, — спохватилась я, когда до воды оставалось, казалось, рукой подать. — А мне ведь не в чем купаться.

— Тоже мне, трагедия космического масштаба, — фыркнула она, крутанув руль к тротуару, заваленному безделушками из Азии.

Три минуты в душной кабинке, скользкая ткань на теле — и я снова была в машине, чувствуя себя уязвимой и странно обнажённой под этим открытым верхом. Теперь я была не просто пассажиром — я была частью пейзажа, экспонатом. Скелетом в музее восковых фигур.

Музыка из динамиков обещала вечную молодость и бесконечную страсть, а ветер на эстакаде свистел, пытаясь сорвать с головы несуществующую шляпу.

И вот, за поворотом, оно предстало во всей своей подавляющей мощи: море. Не лазурная идиллия с открыток, а тёмно-синий, почти чёрный холст, испещрённый цветными кляксами яхт и припорошенный тысячами человеческих голов. Его отгородили от нас частоколом отелей — белых, выхолощенных, с мерцающими антеннами на крышах, как копьями стражи, воткнутыми в небо, чтобы отгонять тех, кто не заплатил за вид.

— Знаешь, Софи, я не могу тебя понять, — голос мой почти потонул в рокоте ветра. — Зачем тебе космос? Холод, вакуум, смерть за иллюминатором. Здесь же рай — настоящий, тёплый. Зачем улетать?

Она посмотрела на меня, и в её улыбке была вся горечь местной, выжженной солнцем мудрости.

— Ты сама знаешь ответ, Лиз. Рай — это тюрьма с бархатными стенами для тех, кто в нём родился. Он не надоедает — он приедается, усыпляет. Становится фоном. Обоями. И однажды ты просыпаешься и чувствуешь, как твоя душа усохла от этого вечного благополучия. Высохла, как изюм… Зачем улетать? Чтобы снова почувствовать боль роста. Чтобы душа расправила сморщенные крылья.

Машина свернула в переулок, и картина рая сменилась его задворками — заброшенные сараи с кричащими граффити, переполненные мусорные баки, от которых вяло несло гнилью, и туристы — красные, потные, ползущие в гору с выражением мучеников на лицах.

Вскоре, миновав тенистые подворотни, машина вновь вышла на свет и остановилась у лужайки, столь идеально зелёной, что она казалась пластиковой. Поливалки щёлкали, как цикады, разбрызгивая драгоценную в этой жаре влагу на симметричные травинки. А впереди, в просвете между пальмами, тапас-барами и фастфудами, колыхалось море цвета густой чернильной туши. Над ним, как яркие бабочки, висели парасейлеры, привязанные к воде тонкими ниточками.

Вода же, покрытая рябью, стояла недвижимо — сегодня балом правил степной ветер. Тот самый, что, летя со стороны гор, сминает волны, валит пляжные зонты на песок и несет над водой лёгкие белые пушинки, заставляя море забыть о его истинной, бушующей природе. Приправленный детским смехом ветер с едва уловимым ароматом жареной картошки.

Здесь был шум — плотный, многослойный. Гомон сотен голосов, визг, смех, крики разносчиков. И люди. Их было слишком много. Они лежали на песке, как тюлени, бродили по набережной, толпились у воды, стояли у стоек со стаканами, и казалось, здесь собрали полмира — разноцветную, шумящую коллекцию человечества. А прямо по кромке воды, за буйками, плыла гигантская рекламная платформа, и с её экрана на нас смотрели названия брендов, увеличенные губы, сочащиеся соусом гамбургеры, идеальные тела в бикини — яркий и навязчивый кошмар потребления.

Всё это — ослепительный свет, пронзительные крики, запахи, атака мелькающей рекламы — обрушилось на меня разом, как ударная волна. Тело сжалось в комок, а кожа на плечах и спине покрылась мурашками, пытаясь стать непробиваемой бронёй. Сработал старый рефлекс: найти укрытие, оценить угрозы и приготовиться к бою, но… здесь не было врага, только толпа — и это было страшнее. Инстинкт кричал одно: «Беги. Спрячься. Запрись в белой тихой комнате с балконом в степь».

В этом весёлом, пёстром аду не было места для таких, как я, для тех, кто носил в себе тишину космоса и холод стали.

— Нужно убраться подальше от этого человеческого муравейника. — Софи сказала это так спокойно, будто родилась и выросла на этом песке. — Я знаю одно место. Придётся пройтись.

Мы пошли, держась за руки так крепко, что живое плечо заныло. Я была ходячей аномалией, притягивающей взгляды, я чувствовала их на коже, как лёгкие уколы. Не мужские — те скользили по Софи, — а холодные, сканирующие; взгляды, видевшие в моих протезах и шрамах сбой в программе, угрозу их стерильному миру благополучия.

В толпе мелькали импланты — не мои утилитарные, потускневшие в работе и от крови, а сияющие новизной хромовые конечности, глаза-фонарики, мышцы под прозрачной кожей, демонстрирующие не силу, а достаток. Не модификации, а аксессуары вроде тату или пирсинга — дорогие безделушки для скучающих детей богатого мира, где даже бунт стал частью дресс-кода.

Я шла среди них в простом купальнике, и