Погоня за судьбой - Ди

каждое движение выдавало меня. Механика шага была слишком чёткой, плечо — неестественно зафиксировано бинтами. На пластине мехапротеза — вдавленная отметина, давным-давно оставленная пулей Элизабет Стилл. Шрам на животе был не пикантной деталью, а грубым швом, скреплявшим разорванную когда-то плоть. Я была призраком из их страшных снов о настоящей жизни, где боль — не абстракция, но вкус крови на губах, и они, инстинктивно чувствуя это, расступались, образуя вокруг нас невидимую, но ощутимую зону отчуждения.

Впереди вырастала прибрежная скала, вдававшаяся в море, и вот наконец — спасительный разлом. Толпа осталась за спиной, словно мы шагнули сквозь звуконепроницаемое стекло, и шум отрезало, а на смену пришёл чистый, разреженный звук: шелест колючего кустарника, одинокий стрёкот цикады. Мы вошли в другое измерение. Тихая полузаросшая тропа, накрытая тенями цератоний, вывела нас на холм, мы перевалили через него, и мир перевернулся.

Перед нами была не курортная открытка, а её негатив — дикий, каменистый берег. А справа, из бирюзовой воды, как обглоданные временем и солью посеревшие кости, торчали остовы домов. Два, три, пять этажей — с пустыми глазницами окон, сквозь которые было видно только небо. Они уходили вдоль берега, образуя призрачный затопленный город — немой упрёк той широченной курортной зоне, что когда-то была здесь, а теперь осталась лишь в памяти стариков и на пожелтевших голограммах.

Тишина здесь была иной — не отсутствием звука, а его чистотой. Лишь шум волн, да редкие голоса тех немногих, кто, как и мы, пришёл сюда, чтобы не видеть и не быть видимыми.

— Мы уже пришли? — спросила я, глядя на эти серые зубы, вросшие в море.

— Нет, дальше. Туда, где кончается коса. — Софи указала рукой на дальнюю точку гребня, где суша обрывалась в воду. — Кстати, о рае… Это в феврале здесь рай. Старики говорят, что когда-то так было в июле. А теперь в июле лучше сидеть дома, а уж если и ходить по улицам — то коротенькими перебежками от одного кондея к другому…

Солнце выползало в центр сцены небосвода и било в макушку, но после выжженной, плоской жары Пироса этот удар казался ласковым шлепком. Я почти наслаждалась им.

Тропа привела нас к краю. Прямо под ногами возник обрыв, а внизу был уже не песок, а чёрные, отполированные волнами скалы. Пенные барашки, переливаясь под лучами солнца, кучерявились на гребнях откатывающихся от острых камней лёгких волн. И посреди этого пейзажа, в полукилометре от берега, стоял Он.

Маяк. Вернее, то, что от него осталось. Его основание давно поглотило море, и над водой торчал лишь ржавый палец, увенчанный стеклянным напёрстком. Водоросли, как зелёные щупальца, ползли по стенам вверх, пытаясь дотянуться до мёртвого фонаря, который десятилетиями не излучал ничего, кроме тоски по своему предназначению.

А в вышине, разрезая синеву, кружили чайки, и их крики были тонкими, ледяными иглами, которые ветер тут же ломал и уносил в открытое море.

— Ну что, Лиз, — голос Софи прозвучал как вызов, — мышечная память ещё не стёрлась? Помнишь, как вода держит?

Я посмотрела вниз, на пену, яростно бившуюся о скалы прямо под нами. Высота была не головокружительной — она была убедительной. Она говорила: одно неверное движение, и твой череп проиграет в прочности твоим биотитановым костям.

— Только не предлагай прыгнуть, — попросила я, уже зная, что будет.

— Там глубоко. — Она махнула рукой, будто отмахиваясь от моих страхов. — Раньше тут был утёс, а теперь — трамплин. Главное — оттолкнуться от края, а не от страха. И… полететь.

— Софи…

Прежде, чем я успела найти новые аргументы в пользу отступления, она исчезла. Даже не прыгнула — растворилась в воздухе, и через мгновение снизу донёсся чистый, хлёсткий всплеск. Её голова показалась среди изумрудной пены.

— Догоняй! — крикнула она, и это было не приглашением, но приказом — тому старому, довоенному существу внутри меня, которое ещё помнило вкус свободы.

Я закрыла глаза, но не от боязни высоты — от страха перед собственной окаменелостью. Вдох — проглотила ком в горле. Выдох — выпустила всё, что держало: контроль, осторожность, вес всех своих мёртвых. Три… Два…

… Ноль.

Падение было короче, чем я думала. Мир перевернулся и сжался в ледяной, оглушающий комок. Вода ударила, выбив из лёгких остатки воздуха, но инстинкт, древний и могучий, уже работал — я вынырнула, отчаянно хватая ртом жгучий, солёный воздух, а рядом возникло её лицо, мокрое и сияющее.

— Не бойся утонуть, море само понесёт тебя, — говорила Софи, придерживая меня под руку. — Тебе нужно лишь вдохнуть полной грудью. Если станет тяжело — просто ложись на спину. Доверься морю… Доверься мне.

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова, и уставилась на цель — серо-зелёный столб маяка, указующий в небо. Я поплыла — а вернее, стала пробиваться, рубя воду, как густые заросли джунглей. Ветер, тот самый степной сквозняк, стал невольным союзником, подталкивая в спину, а Софи плыла рядом — не помощник, но проводник. Её тело рассекало воду с такой врождённой, небрежной лёгкостью, что мне стало стыдно за свою металлическую неуклюжесть. Она была частью этой стихии, а я — непрошенной гостьей…

Вот и стена. Скользкая, облепленная мягкими водорослями и хрустящими ракушками. Я цеплялась, срывалась, чувствуя, как мелкая рыбёшка щиплет ступни, пробуя на вкус чужеродный металл. Паника, липкая и знакомая, начала подбираться к горлу. «Не смогу… Не влезу…»

И в этот момент железная хватка сомкнулась на моём запястье, без спроса — просто забрала. Софи одним рывком втянула меня в узкую каменную пасть окна и уже стояла где-то внутри, в темноте.

Я рухнула на камень в оконной нише толстенной стены, давясь смесью солёной воды и облегчения. Внутри царили полумрак и гулкое, пещерное эхо, а вода внизу была странно неподвижной, как ртуть в чаше.

— Ты чего? — Её перевёрнутое лицо нависло надо мной. — Надо было нырнуть, там внизу вход — точно такое же окошко!

— Растерялась, — выдохнула я. — Плаваю я, как топор. И зачем вообще за тобой попёрлась…

— Пойдём наверх, там не так ветрено, — предложила Софи и скрылась в тёмном пролёте.

Я послушалась, опустив ноги на шаткую, скрипучую винтовую лестницу. Каждая ступенька была испытанием на прочность — и её, и мою. Ржавчина осыпалась под ногами, металл стонал, а я шла, шепча про себя заклинание-заговор, обращаясь к самой конструкции:

«Держи, соломинка. Держи, пока я не разучилась держаться сама…»

И она держала.

Мы вылезли на самый верх, распахнув люк, который взвыл от неожиданности. И замерли.

Площадка опоясывала стеклянную громаду бывшей световой камеры.