"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Настоящей головной болью стали поршневые кольца. Начерченные мной по памяти — тонкие, упругие, разрезанные, — они оказались невыполнимой задачей для местных технологий. Лучшая винтовочная сталь была слишком хрупкой и ломалась, а более вязкий металл не держал упругости после нагрева. Проект уперся в стену. Драгоценное время утекало, а «Титан», сердце моей будущей промышленности, так и не начинал биться.

Отчаявшись, я приказал принести в лабораторию все образцы трофейного шведского металла. Мы с Магницким превратились в алхимиков: травили клинки кислотами, изучали изломы под лупой, прокаливали и взвешивали, пытаясь найти ингредиент, который придавал стали уникальные свойства. Поначалу все было тщетно. Я уже готов был сдаться, но, как всегда, помог случай. Один из мастеров, которому я поручил распилить эфес шведской шпаги, прибежал с выпученными глазами.

— Петр Алексеич, беда! Пила не берет! Зубья крошатся, а на металле и царапины нет! Внутри эфеса какая-то жила, тверже самого алмаза!

Я бросился в цех. Внутри распиленного эфеса действительно виднелась тонкая, серая прожилка иного металла. Выкрошив несколько крупиц, мы убедились: это не графит. Тяжелый, с маслянистым блеском, он не растворялся ни в чем.

— Поразительно! — Магницкий с восторгом ученого разглядывал крупицы под лупой. — Плотность его почти вдвое выше, чем у свинца! Что за дивный элемент явил нам Господь?

А я узнал его. Вольфрам. Природный легирующий компонент, отсутствующий в местной руде. Решение, казалось, было найдено, но это стало лишь началом нового витка мучений. На складах мы отыскали минерал, который рудознатцы презрительно называли «волчьей пеной» или «тяжелым камнем» за его тугоплавкость — вольфрамит. Истолочив его в пыль, мы попытались добавить его в расплав.

Результат оказался удручающим: порошок не желал растворяться, и полученный слиток годился лишь на переплавку. После нескольких дней бесплодных попыток я окончательно понял, что мы ломимся не в ту дверь.

Вечером, после очередной провальной плавки, я сидел в конторе, тупо глядя на уродливый слиток. Вошел Магницкий.

— Я тут подумал, Петр Алексеич, — начал он нерешительно. — Мы пытаемся растворить камень в жидком металле. Процесс, противный самой природе. А что, если… не плавить?

Взяв с моего стола лист бумаги, он высыпал на него щепотку железных опилок и щепотку нашего серого порошка.

— Мы привыкли, что металлы смешиваются в жидком виде, — продолжил он, осторожно смешивая порошки грифелем. — А что, если представить их как… очень плотный песок? Вот «песчинки» железа, а вот — от этого дивного серого камня. Если их смешать, сильно-сильно сжать, а потом долго греть, не доводя до плавки… Не могут ли мельчайшие частицы одного просочиться между частицами другого? Срастись, смешаться на самом нутряном, сокровенном уровне? Звучит глупо, конечно, но сама суть этой идеи меня не оставляет в покое.

Я ошарашенно смотрел на него. Ученый муж XVIII века, опираясь на натурфилософию и интуицию, только что описал мне базовый принцип порошковой металлургии. Мои знания из будущего наложились на его смелую, почти алхимическую гипотезу.

— Пропитывание… — прошептал я. — Спекание… Леонтий Филиппович, это гениально! Это против всех известных правил, и именно поэтому может сработать!

Эта идея, опережавшая время на два столетия, была безумной. На следующий же день в кузнице, под удивленными взглядами мастеров, привыкших, что железо нужно «пользовать огнем да молотом», а не «толочь в пыль», начали строить мощный винтовой пресс и герметичную муфельную печь. Битва за «Титан» вступала в свою решающую и самую странную фазу.

В самый разгар наших опытов по спеканию металлов, когда в кузнице, казалось, пахло чистой наукой, в Игнатовское прибыл груз, способный потопить любой, даже самый прочный проект. Под конвоем драгун, в щегольской карете, к нам пожаловал царевич Алексей Петрович. Его прибытие было ссылкой, обставленной как визит вежливости, и от этого лицемерия становилось только горше.

Я встретил его у крыльца своей конторы. Из щегольской, обитой бархатом кареты, дверцу которой распахнул ливрейный лакей, показался угрюмый юноша, каким его описывали при дворе. Молодой человек, отчаянно и неумело пытался казаться европейским принцем. Напудренный парик сидел набекрень, дорогие брюссельские кружева выглядели чужеродно на фоне дымящих труб, а на губах застыла презрительная складка, видимо, почитаемая им за признак аристократической породы. Он с брезгливостью оглядел мой рабочий двор, заваленный угольной пылью и обрезками металла, словно грязную конюшню.

Рядом с ним, не отступая ни на шаг, суетился его наставник, барон Гюйссен. Невысокий, с вкрадчивыми, плавными движениями и елейной улыбкой, он был полной противоположностью своему подопечному. Однако его маленькие глазки хорька выдавали в нем человека себе на уме. Этот персонаж насторожил меня сразу. Вся логика царского приказа, по которому я становился главным воспитателем наследника, рушилась.

Зачем здесь Гюйссен? Ответ пришел сам собой: барон был надзирателем. Причем не за царевичем — за мной. Это была уступка той самой боярской партии, которую Петр разгромил на суде, но не уничтожил. Он бросил им кость. «Хотите приглядывать за моим выскочкой-бароном? Извольте. Вот вам официальный полупост при наследнике, наблюдайте, докладывайте». У меня не было сомнений, что каждое мое слово и каждая ошибка Алексея будут немедленно превращаться в доносы, летящие в Москву к его могущественным покровителям. Это превращало воспитание упрямого мальчишки в тонкую игру под неусыпным, враждебным надзором.

— Месье барон, — процедил Алексей на французском, обращаясь ко мне, словно я был одним из его камердинеров, и намеренно игнорируя мой вежливый поклон. — Отец мой, государь, полагает, что созерцание сих дымных и шумных увеселений пойдет на пользу моему образованию. Надеюсь, вы не будете слишком обременять меня своим обществом.

Любая попытка приобщить его к делу была обречена на провал, это ясно. Вот же засранец! Он не просто ленив — он идейный противник всего, что я здесь строю. Для него мои заводы являлись бесовщиной, губящей ее благочестивую душу. Прямое давление было бессмысленно. Единственный путь — дать ему то, чего он, как ему казалось, жаждал: власть.

Ну что, поиграем в ваши игры, царевич.

— Ваше высочество, — сказал я с самой серьезной миной, — ваше прибытие — дар Божий. Игнатовское разрослось, и я не в силах уследить за всем. Казна несет убытки от воровства и беспорядка. Мне нужен человек с государственным умом и незапятнанной честью, который бы взял на себя контроль над расходами и приходами.

Глаза царевича блеснули. Он увидел в моих словах признание, а роль ревизора, стоящего