Real-Rpg. Айвенго - Алексей Юрьевич Елисеев

— Постой, — прохрипел я, наконец не выдержав, и опёрся на ствол замшелого дерева. Мох под ладонью был склизким и холодным. — Откуда ты вообще столько знаешь о… Системе?

Она остановилась и обернулась. Её лицо в полумраке под густыми кронами казалось вырезанным из мрамора.

— Наши исследователи бывали в мирах поглощённых Системой. Это было частью программы по оценке внешних угроз. Они собирали данные. Анализировали. Пытались понять её природу, её конечные цели.

Она сказала это ровно, почти скучающе, тоном лектора, зачитывающего студентам набивший оскомину параграф из учебника. Но я уловил в её голосе ноту, которую не мог скрыть никакой эльфийский стоицизм. Горечь. Я слишком долго жил среди людей, варился в котле мелкого бизнеса девяностых, чтобы не научиться читать между строк и видеть то, что скрыто за фасадом слов. В моём мире это был вопрос выживания. Здесь, как я начинал понимать, — тоже.

— Ты говоришь так, будто тебе совсем не по душе, что этот цирк с конями приехал и в твой мир, — сказал я прямо, без обиняков, глядя в бесцветные глаза. — Будто вы этого не ждали. И уж точно не хотели.

Она молчала несколько долгих, звенящих секунд.

— Ты прав, — наконец произнесла она, и в этих двух коротких словах было больше эмоций, больше яда и холодной ярости, чем во всём её предыдущем монологе. — Не хотели.

Она отвернулась, собираясь идти дальше, но я не мог этого так оставить. Что-то в её тоне зацепило меня, заставило задать следующий, очевидно, глупый вопрос.

— Почему? Вы же такая продвинутая раса. Сначала построили, а потом победили взбунтовавшихся машин, которые, по твоим же словам, опустошили ваш мир. Неужели Система… страшнее?

Молдра снова очень медленно повернулась ко мне. Её взгляд был пуст. Так смотрят на камень на дороге, на засохшее насекомое, на вещь, а не на живое, мыслящее существо.

— Ты ничего не понимаешь, человек. Война с машинами была войной за выживание. Ужасной, кровопролитной, но понятной. Враг хотел нас уничтожить. Мы хотели жить. Система же… Система не заинтересована в том, чтобы подвластные ей существа отсиживались в безопасности, строили свои техно-магические утопии и писали симфонии или поэмы. Ей нужна энергия — Очки Системы. Ей нужны воины. Она — селекционер. Беспощадный, эффективный животновод, выводящий бойцовую породу. Она ищет перспективных особей, даёт им шанс, а всех остальных безжалостно отбраковывает. Слабые — это не граждане второго сорта. Слабые — это пищевая база для сильных. Смазка для клинков. Расходный материал.

Её слова падали в тишину леса, как капли кислоты. Я слушал, и меня пробирал озноб, вовсе не из-за влажной атмосферы здешнего леса.

— Система приносит в миры не прогресс и не порядок. Она приносит Вечную Войну. Это самый эффективный способ сбора энергии и создания сильных сущностей. Она создаёт Правила, которые провоцируют конфликты, но при этом мешают тотальному геноциду. Уничтожение целого мира отдаляет её цели, это нерациональная трата ресурса. Поэтому геноцид — тяжкий грех против Системы. Но гибель отдельных городов, наций, даже чемпионов… это просто значит, что они были недостаточно сильны. Естественный отбор, возведённый в абсолют. Межмировая война работающая по строгому регламенту.

Я представил себе эту картину. Бесконечная, санкционированная свыше бойня. Целые цивилизации, брошенные в топку ради того, чтобы на выходе получился десяток другой сверхвоинов.

Глава 13

Беседа

— Поскольку сама Система фрагментарна, как разбитое зеркало, — продолжала она, не сбавляя шага, — на определённом этапе она чинит препоны образованию межмировых империй. Она, как ревнивый садовник, подрезает слишком уж разросшиеся ветви, не давая одному дереву заслонить собой весь лес. Но это лишь временная мера. Заслонка в печи. Постепенно они всё равно складываются. Сначала внутри одного Сектора. Затем — Кластера. Вечная, бесконечная корпоративная реструктуризация с обязательным летальным исходом для неэффективных отделов. Понимаешь смысл моих слов, Айвенго? Я не слишком сложно формулирую?

Её вопрос прозвучал не как оскорбление, а как уточнение врача, который спрашивает у пациента под наркозом, слышит ли тот его голос. Я понял. Слова, холодные и острые, как хирургические инструменты, разложили всё по полочкам с безжалостной аккуратностью. Я взглянул на эту хрупкую, невысокую женщину под совершенно иным углом. Её цинизм был не позой и не защитной реакцией. Он был выстрадан, выжжен на её душе, оплачен ценой, которую мой разум грузчика и спекулянта даже вообразить не мог. Она не строила теоретических моделей и не терялась в догадках. Она зачитывала факты. Сухие, как кости в пустыне.

— Давай остановимся на небольшой привал, — предложил я. — Нога болит. Мне нужно хотя бы шестьсот ударов сердца, чтобы прийти в себя немного.

Голос мой прозвучал глухо и надтреснуто. Эта дурацкая, животная мера времени, пришедшая в голову сама собой, показалась вдруг единственно верной в мире, где секунды и минуты потеряли всякий смысл и значение.

Молдра сдержанно кивнула. Она не стала спорить или торопить. Просто присела там, где стояла, на влажную, прелую землю, положив копьё поперёк коленей, готовая вскочить в любой момент.

Я привалился к стволу дерева, чувствуя, как по ноге растекается пульсирующая боль. И в этот самый момент, нарушая торжественную, гнетущую тишину леса, в животе заурчало — громко и неприлично.

— Есть хочешь? — спросил я, скорее от неловкости, чем от щедрости.

Её голова дёрнулась в мою сторону с резкостью хищной птицы, заметившей движение в траве. Впервые за всё время нашего знакомства её тело выдало быструю, неподконтрольную, живую реакцию.

— У тебя есть пища? — в её обычно мелодичном, ровном голосе прорезались живые, хрипловатые, жадные нотки.

— Да. Я поймал и приготовил рыбу…

— И ты поделишься со мной своей едой?

Этот вопрос она задала с таким ледяным недоверием, будто я предложил ей добровольно отдать лёгкое или почку для трансплантации. В её мире, очевидно, делиться едой было поступком из ряда вон выходящим. Поступком, требующим веских, неопровержимых объяснений.

— Конечно… Мы же с тобой союзники. Я заинтересован чтобы ты была боеспособна, а не падала с ног от голода.

Это слово выкатилось из меня, фальшивое и круглое, как стеклянный глаз. Союзники. Два одиночества, бредущие в одном направлении. До первого перекрёстка. До первой опасности, где один сможет спастись за счёт другого.

Она прищурилась. Этот жест изменил её лицо, превратив его из мраморной маски