Лекарь Фамильяров. Том 4 - Александр Лиманский

— Буду, — сказал я. — Дай умоюсь только.

Я сходил в ванную, ополоснул лицо холодной водой, пригладил волосы пальцами. В зеркале отразился двадцатиоднолетний парень с усталыми глазами хирурга, и я этому парню кивнул как старому знакомому.

Когда я вернулся, Олеся уже разложила пиццу по двум тарелкам. Заварной чайник стоял посередине стола, две кружки, сахарница с отбитым уголком, сахар наколотый. Запах разогретого теста, расплавленного сыра и зелёного базилика заполнял кухню целиком, и я понял, что зверски хочу есть.

Сел. Взял кусок. Откусил.

— Как день? — спросила Олеся.

— День — это история, — сказал я и прожевал. — У меня не ассистент, а тиран в очках. Вот.

Я начал рассказывать по порядку. Про Шипучку, которая выбрала Ксюшу. Про лоток, который Ксюша снесла бедром в порыве восторга. Про Саню, который приревновал и убежал убирать у Феликса. И про сегодняшнее утро, когда Ксюша принесла на стол флаер выставки, и про то, как они с Саней меня в две руки уговорили туда пойти.

Я говорил, не следя за словами, потому что Олеся слушала с непрерывным вниманием. А у неё такое частенько включалось, когда ей было интересно.

— И вот завтра в час дня я иду на эту дурацкую ярмарку тщеславия, — закончил я. — Где зверей мучают ради кубков. Лак для шерсти. Стразы на хвосты. Гелевые подушечки. Я там терпеть не могу никого и никогда не любил, и мне предстоит провести там четыре часа с двумя жуликами, которые меня в это втянули.

Я отхлебнул чая.

В этом месте я ждал от Олеси тёплого женского сочувствия. Хотел услышать «ой, бедненький», «как я тебя понимаю», «мужайся».

Олеся замерла с куском пиццы у рта.

— Ого, — сказала Олеся. — Выставка магических петов? Прямо настоящая? С Фамильярами?

Я кивнул, потому что ртом было занято.

— Михаил Алексеевич, — Олеся положила кусок обратно на тарелку и подалась вперёд, опёрлась локтями о столешницу. — А можно я с тобой?

В груди у меня что-то перевернулось. Вот только этого мне не хватало! Хотя…

Глава 12

Это ж можно сказать свидание!

Снаружи я этого никак не показал. Ровно прожевал кусок. Запил глотком чая. Промокнул губы салфеткой. Поднял взгляд на Олесю.

Внутри у меня в это же самое время заиграл оркестр. Скрипки низко и протяженно вступили первыми. Следом ударили литавры. Хор внутри головы запел что-то торжественное и совершенно нелепое. Маленькие человечки, которые у меня всю жизнь сидели где-то под рёбрами и ждали своего звёздного часа, вылезли наружу и начали отплясывать на грудной клетке. Один из них вовсе стоял с табличкой и показывал её мне.

«Покровский, — гласила табличка. — Ты старый везунчик».

Я ровно пожал плечами.

— Конечно, пойдём. Со мной всяко веселее будет смотреть на этот цирк. Завтра выходим в час дня. Кафе закрыли что ли? — поинтересовался я.

— У меня выходной, — Олеся улыбалась. — Я думала, что Кирилл позовёт меня на рынок, но он на смене будет.

— А я, значит, удачно подвернулся, — сказал я и постарался, чтобы голос звучал спокойно.

Получилось. Голос вышел нейтральный.

— Удачно, — Олеся хихикнула в кружку. — Очень удачно. Я обожаю животных. У меня в детстве была собака, дворняжка, мы её Туськой звали, она у нас прожила пятнадцать лет. А магических я только в журналах видела, ну и в твоей клинике. А тут прямо живьём.

Внутри у меня оркестр сменил тональность с торжественной на лиричную.

Я протянул руку, отщипнул корку с куска пиццы и положил себе в рот.

— Тогда договорились. В час дня выдвигаемся. Одевайся удобно, мы там будем четыре часа на ногах. И возьми блокнот, я тебе тоже буду показывать, что они со зверями делают и как это потом выглядит у меня в кабинете через полгода. Будет познавательно.

— Блокнот? — Олеся изумилась. — Ты и меня будешь учить?

— Я всех учу, — сказал я. — Профессиональная деформация.

Олеся засмеялась. Я тоже улыбнулся.

На кухне было тихо и тепло. Из-под крышки чайника поднимался пар. Я отхлебнул чая, доел кусок пиццы и взял ещё один.

Завтрашний день, который я с самого утра готовился возненавидеть, неожиданно стал лучшим днём недели.

Олеся налила мне ещё чая. Я смотрел на нее и думал, что в моём втором заходе на эту жизнь определённо есть что-то такое, ради чего стоит каждое утро вставать с кровати в нашей коммуналке.

— Мишечка, — сказала Олеся, ставя чайник обратно. — Ты сегодня какой-то задумчивый.

— Задумчивый, — согласился я. — День был длинный.

— Расскажи ещё что-нибудь. Про Ксюшу.

Я улыбнулся уголком рта.

— Про Ксюшу можно много рассказывать. Сейчас расскажу, как она бежала ко мне на шею с мимиком в обнимку.

* * *

На следующий день в половине первого я стоял в коридоре перед зеркалом и пытался понять, в каком костюме мне меньше всего стыдно ехать на выставку.

Костюмов у меня было два. Первый, повседневный, состоял из серых джинсов и синего вязаного свитера с протёртыми локтями. Второй, парадный, состоял из тех же джинсов и такого же свитера, только без следов антисептика на рукаве. Я выбрал второй, накинул сверху коричневую куртку, проверил карманы

Браслет на месте. Документы фамтеха в нагрудном кармане. Мини-аптечка в боковом. Складной ланцет в подкладке. Все это прихватил с работы, чтобы не заходить в Пет-пункт.

Олеся вышла из своей комнаты и захлопнула дверь.

Я повернулся.

Она была в зелёной шерстяной юбке до колен, которая висела у неё в шкафу, видимо, для каких-то особых случаев, в чёрных колготках и в тёплом свитере цвета молочного шоколада. Волосы Олеся распустила, и они лежали у неё на плечах волной. На запястье маленькие серебряные часики. От неё едва уловимо пахло чем-то тёплым.

— Готова, — сказала Олеся и улыбнулась.

— Хорошо, — сказал я ровным голосом.

Внутри у меня в это самое время оркестр снова взял первые ноты, скрипки задрожали, маленький человечек с табличкой выскочил из-за рёбер и яростно потряс плакатом «Покровский, держи лицо».

Я держал.

— Прости, Миш, блокнота не было, — извиняющимся тоном сказала она. — Я так постараюсь запомнить.

— Ничего страшного, — сказал я. — Про блокнот это шутка была.

* * *

У выхода из метро нас уже ждали