Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

молча, с кисетом. Петров был где-то севернее. Дёмин проверял посты. Кулик и Тарасов спали — их смена кончилась час назад.

Живые. Все живые.

Это тоже был ответ на вопрос. Неполный — но часть ответа.

Двенадцать месяцев.

Глава 16

Наш участок у «Красного Октября» получил задачу двадцать третьего ноября.

Не основная — вспомогательная. Пока севернее и южнее Сталинграда смыкалось кольцо, мы должны были держать коридор на западной окраине и не давать немцам выйти через него. Не атаковать — именно держать. Заткнуть горлышко.

Это была знакомая задача. Клин, прошлый декабрь — сорок человек против полка. Здесь — примерно то же по принципу, другое по масштабу.

Я расставил людей за три часа до начала.

Дёмин — на правом фланге, у обгоревшей стены цеха. Там был узкий проход — единственный выход на запад через наш сектор. Если немцы пойдут — пойдут здесь. Дёмин это знал и занял позицию без лишних слов.

Кулик — по центру, с пулемётом. Простреливал открытое пространство между двумя корпусами.

Тарасов — левый фланг, более открытый участок. Там хуже укрытий, но хороший обзор. Тарасов теперь умел работать на таких позициях — после Петрово не торопился, выбирал момент.

Огурцов — рядом со мной. Это было уже не обсуждалось — он просто всегда оказывался рядом, как часть снаряжения.

Ждали.

Первая попытка немцев — в полдень. Небольшая группа, человек двадцать, шли быстро, плотно. Дёмин встретил их у прохода — короткий бой, минут десять. Немцы отошли, оставив семерых.

Вторая попытка — через два часа. Больше — человек сорок, уже с пулемётом. Они понимали, что здесь выход, и давили серьёзнее.

Я работал сам в этом бою — не командовал, а именно работал. Mauser с немецкой оптикой, которую таскал с осени сорок первого. Выбирал цели не по близости, а по функции: пулемётный расчёт первым, потом командиры — по тому, как держатся, как указывают другим. Без командиров группа теряет темп.

Огурцов работал рядом — автомат, точно, без лишних выстрелов. Он давно перестал стрелять много — стрелял мало и попадал.

Сорок минут. Немцы отошли снова. Потери с нашей стороны — четверо раненых. Один серьёзно — Авдеев из отделения Тарасова, плечо. Идти мог, воевать — нет.

— В тыл, — сказал я ему.

— Я могу ещё—

— В тыл, — повторил я. — Одной рукой здесь делать нечего. Там — найдётся.

Он ушёл. Молча, без возражений. Это тоже было признаком того, как люди выросли — раньше спорили дольше.

Третья попытка — к вечеру. На этот раз — крупная, человек семьдесят, и они пустили вперёд двух броневиков.

Броневики в узком проходе — это проблема другого рода. У нас не было противотанкового оружия на позиции. Я знал это заранее и заранее думал.

— Дёмин, — сказал я по связи — у нас был полевой телефон между позициями, протянули сами.

— Да.

— Помнишь разговор про замкнутое пространство?

— Помню.

— Броневик в узком проходе — это не броневик. Это просто железная стена.

Пауза.

— Понял, — сказал Дёмин.

Он понял правильно. Броневик в узком проходе не может развернуться — он движется только вперёд или назад. Если заблокировать передний ход — встанет. Гранатами в гусеницы. Один броневик поперёк прохода — второй тоже не пройдёт.

Дёмин заблокировал.

Два броневика встали поперёк прохода — не уничтожены, просто обездвижены. Проход закрыт. Пехота за ними не могла пройти — броневики мешали.

Немцы пытались ещё двадцать минут. Потом отошли.

К девяти вечера стало ясно: они не прорвутся здесь. Кольцо замкнулось окончательно.

Я доложил наверх — коротко, по телефону. Потери, результат, статус позиций. Принял доклады от Дёмина, Кулика, Тарасова.

Потом сел.

Огурцов сел рядом. Молчали.

— Всё? — спросил он наконец.

— На сегодня всё, — сказал я.

— Кольцо держит?

— Держит.

Он кивнул.

— Это хорошо.

— Хорошо.

— Рябов бы сказал — правильно сделали.

— Сказал бы, — согласился я.

Мы сидели ещё. Из темноты цеха — редкие звуки. Немцы в котле — не выйдут. Это был факт, который ещё не стал до конца реальным — слишком свежий, слишком большой для одного вечера.

Я думал о том, что чувствую. Не радость — что-то сложнее. Удовлетворение? Нет. Облегчение? Тоже не совсем. Что-то вроде — правильно. Это должно было случиться, и случилось. Не потому что я сделал — потому что многие сделали, долго, тяжело.

Я был частью этого. Маленькой частью.

Тетрадь я достал позже — когда большинство уснуло. Открыл. Сорок один. Смотрел на число.

Сорок один человек не вернётся.

Но вокруг — живые. Дёмин, Кулик, Тарасов, Огурцов. И где-то севернее — Петров. И где-то в штабе — Малинин. И в Москве — Алтунин. И Серебров, которого я не видел с лета сорок первого.

Все живые.

Огурцов подошёл — тихо, как умел.

— Смотришь на тетрадь.

— Смотрю.

— Сорок один?

— Сорок один.

Он сел рядом. Молчал минуту.

— Ларин.

— Да.

— Ты ищешь чтобы всё имело смысл, — сказал он. Тихо, как говорят вещи, которые думали долго. — Я понял это ещё тогда, в санбате, когда ранили меня.

— Помню тот разговор.

— Ты сказал — работа не заканчивается, — сказал Огурцов. — Я тогда думал — это про войну. Потом понял — не только.

— Про что ещё?

— Про тебя, — сказал он. — Ты работаешь над тем, чтобы смысл был. Всё время. Это и есть твоя работа — не схемы, не засады. Это.

Я смотрел на него.

— Имеет? — спросил я. — Смысл?

Огурцов думал долго. Это была его привычка — молчать, пока не найдёт точное слово. Он редко говорил первое, что приходило.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Но ты ищешь. Это точно.

— Это ответ?

— Это всё, что у меня есть, — сказал он просто.

Я смотрел на тетрадь. Потом — на Огурцова. Потом снова на тетрадь.

— Хватит, — сказал я.

— Что хватит?

— Хватит на сегодня, — сказал я. — Закрываю.

Я закрыл тетрадь. Убрал в карман.

— Орден дадут, — сказал Огурцов. Неожиданно, другим тоном. Деловым.

— За что?

— За сегодня. Три атаки отбил, коридор держал. — Он пожал плечами. — Дадут.

— Может, — сказал я.

— Точно дадут, — сказал Огурцов. — Я знаю как это работает. Когда большое дело — раздают ордена. Сталинград — большое.

— Ты хочешь орден?

— Я хочу корову, — сказал он. — Орден — потом.

Я почти засмеялся. Именно почти — не совсем, потому что слишком устал. Но что-то потеплело.

— Маруська дождётся.

— Дождётся, — уверенно сказал Огурцов. — Корова — животное терпеливое.

Мы сидели ещё немного в темноте промёрзшего цеха. Снаружи — тихо. Ноябрьский Сталинград, ночь после перелома.

Орден Отечественной войны