Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

class="p1">Странное чувство — знать наперёд и всё равно жить внутри. Как читать книгу, которую уже читал, и всё равно переживать за героев.

Перелом — значит, есть конец. Есть то, к чему идём.

Я открыл тетрадь.

Сорок один.

Смотрел долго. Думал о каждом по отдельности — не перечитывал имена, просто знал, что они там. Перелистнул на отдельную страницу — ту, где Рябов. «Лучший из тех, кого я знал здесь. Говорил: важно то, кем останешься после.»

Кем надо остаться — всё ещё не знал точного ответа. Но чувствовал: ближе, чем раньше. Может, это и есть ответ: когда становится ближе — значит, идёшь правильно.

Огурцов бы одобрил такую логику.

Я закрыл тетрадь.

Огурцов спал — ровно, беззвучно. Дёмин где-то снаружи — последний обход. Кулик и Тарасов в своих отделениях.

Живые. Все живые.

Снаружи Сталинград жил своей ночной жизнью: редкие выстрелы, далёкое движение, иногда голоса. Немцы в кольце. Мы снаружи.

Это было правильное положение вещей. Впервые за долгое время — правильное.

Двенадцать месяцев. Хватит.

Глава 17

Декабрь начался с того, что в цеху появилась крыса.

Не одна — несколько, но я заметил первой ту, которая пробежала вдоль стены за моим ящиком, когда я писал. Серая, толстая, в Сталинграде неоткуда было взяться толстой крысе, и тем не менее она была толстая. Это многое говорило о том, чем питались крысы в городе.

Я не стал думать об этом. Подвинул ящик ближе к стене и продолжил писать.

Огурцов вошёл, увидел крысу — она ещё не успела уйти, — посмотрел на неё и сказал:

— Жирная.

— Жирная.

— Это плохо.

— Знаю.

Он сел напротив. Достал кисет. Закурил.

— Ларин.

— Да.

— Ты не думай об этом.

— Я и не думаю.

— Думаешь, — сказал он. — Я вижу.

— Сёма.

— Я.

— Не лезь.

— Я не лезу. Я отмечаю.

Я посмотрел на него. Огурцов смотрел в стену — не на меня. Это был его способ говорить о неприятном: глядя в сторону, как будто тема не важная.

— Ладно, — сказал я. — Отметил.

— Отметил.

Мы помолчали.

— Что пишешь?

— Записку.

— Кому?

— Малинину.

Огурцов кивнул. Малинин был для него уже знакомым словом, хотя он ни разу его не видел и не увидит. Это было одной из странных особенностей нашей работы: люди, которые держали наши жизни в нескольких бумажных папках, существовали для нас только именами.

— Про что записка?

— Про немцев в котле.

— А что про них.

— Они начинают делать неправильные вещи.

Огурцов затянулся.

— Это хорошо или плохо?

— Для них — плохо. Для нас — хорошо.

— Тогда пусть делают.

— Пусть, — согласился я.

Записка была короткая.

Я писал её три дня — не потому что не знал, что писать, а потому что хотел написать так, чтобы человек в Москве, у которого тысяча таких записок, прочитал именно эту до конца. Это был тот же навык, что и в большом докладе по узловой обороне: важно не то, что написано, а то, как читается.

Я писал про поведение немцев в кольце.

Первые дни — собранность. Они ещё думали, что прорвут. Атаки шли по уставу: разведка боем, артподготовка, штурмовая группа. Это было плохо для нас, но предсказуемо.

К десятому дню что-то изменилось.

Атаки стали короче и злее. Артподготовки почти не было — снарядов не хватало. Пехота шла без обычного прикрытия, как будто командиры решили: лучше быстро и плохо, чем долго и никак. Это были признаки усталости — не физической, организационной. Когда штаб перестаёт планировать на сутки вперёд и начинает решать в моменте.

К пятнадцатому — запахи.

Это я не написал в записке Малинину, потому что в записке оперативного отдела пахнет бумагой, а не тем, чем пахнет в Сталинграде. Но запах был важный. Когда мы брали пленных в первые дни — они пахли как солдаты: пот, табак, оружейная смазка. Сейчас от них пахло иначе. Голодом, который пробивает в одежду. Лекарствами, которых не хватает. И ещё чем-то — не страхом, потому что страх пахнет острее. Чем-то более тихим. Усталостью человека, который перестал верить, что выйдет.

Это было важно. Это значило, что котёл уже не нужно прорывать — он сам начинал съедать себя изнутри.

Я писал Малинину про темп атак, про несогласованность ударов, про то, что одна и та же дивизия пробует прорваться в одном и том же месте уже четвёртый раз — и каждый раз слабее. Писал про снаряды — точнее, про то, как они стреляют. Когда снарядов мало, артиллерия становится скупой: бьёт точечно, по подтверждённым целям. Они бьют не по позициям — по конкретным наблюдательным пунктам. Это видно по ритму.

В конце я написал одну фразу, которую долго перечёркивал и переписывал:

«Полагаю, что попытка деблокирования извне не достигнет цели. Внутри котла процесс распада уже запущен.»

Это было выходом за рамки моей компетенции. Капитан Ларин со стрелковым взводом не должен делать оперативных прогнозов на уровне группы армий. Но Малинин просил писать ему то, что я думаю, не то, что положено. Я писал.

Если перестанет читать — перестану писать.

Пока читал.

Связной увёз записку утром восемнадцатого декабря.

В тот же день меня вызвал командир полка. Не Зверев — Зверева сменили ещё в августе, — а новый, подполковник Стороженко. Он был в полку второй месяц, я видел его несколько раз, но плотно не разговаривал. Стороженко был аккуратный человек: следил за тем, чтобы доклады приходили по форме, и не любил, когда из подчинённых батальонов поступала информация в обход — через голову.

Дёмин сказал мне, когда передавал вызов:

— Готовьтесь, товарищ капитан.

— К чему?

— Стороженко знает про вашу переписку с Малининым.

— Откуда?

— Связной — его. — Дёмин говорил спокойно, без особого выражения. — Я бы тоже знал, если бы был на его месте.

Я кивнул. Это было ожидаемо. Не Стороженко лично — скорее, его адъютант, которому нравилось перебирать чужие конверты. Стороженко не настолько мелочный человек, чтобы вскрывать чужую почту, но достаточно структурный, чтобы знать о её существовании.

Стороженко принял меня в штабной комнате — той же, где когда-то сидел Зверев. Помещение не изменилось — карта на стене, телефон, стаканы. Но человек был другой, и поэтому комната ощущалась иначе.

— Капитан Ларин, — сказал он. Без «товарищ». Без приветствия. Просто констатация имени.

— Так точно, товарищ подполковник.

— Садись.

Я сел.

Он смотрел на меня секунду — как смотрят на предмет, в котором нужно разобраться. Не враждебно. Аналитически.

— Ты пишешь в штаб армии напрямую.

— Так точно.

— На каком основании?