Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

Тетрадь я открыл вечером.

Сорок один. Я смотрел на это число долго. С июня сорок первого по ноябрь сорок второго. Семнадцать месяцев. Сорок один человек.

Потом перелистнул на отдельную страницу — ту, где написал про Рябова.

«Рябов. Август 1942. Дон. Лучший из тех, кого я знал здесь. Говорил: важно то, кем останешься после.»

Я держал тетрадь в руках и думал о Рябове. О том, что он сказал «посмотрим» — и увидел. О том, что хотел тихо. О том, что говорил про кем останешься.

Кем я останусь?

Этот вопрос я задавал себе редко — не потому что боялся ответа, а потому что ответ зависел не только от меня. Война ещё шла. Впереди — Курск, операция «Багратион», Берлин. Долгая дорога.

Но сегодня — кольцо замкнулось. Это была точка на этой дороге. Промежуточная, не последняя — но точка.

Я закрыл тетрадь.

Огурцов сидел рядом — молча, с кисетом. Петров был где-то севернее. Дёмин проверял посты. Кулик и Тарасов спали — их смена кончилась час назад.

Живые. Все живые.

Это тоже был ответ на вопрос. Неполный — но часть ответа.

Двенадцать месяцев.

Глава 16. Операция «Уран»

Орден принесли в конце ноября.

Не торжественно — связной положил конверт на стол и ушёл. Я дочитал донесение, которое держал в руках, потом взял конверт.

Орден Отечественной войны первой степени. За бои под Сталинградом — так было написано в сопроводительной бумаге. Кто именно написал представление, не указывалось. Может, Малинин. Может, кто-то из штаба 62-й после встречи с Чуйковым.

Я положил орден на стол. Посмотрел на него.

Дёмин заглянул в блиндаж — у него было чутьё на моменты, когда нужно зайти и когда лучше не надо.

— Товарищ капитан.

— Дёмин.

— Что-то случилось?

— Орден, — сказал я. Кивнул на стол.

Дёмин подошёл. Посмотрел. Потом поднял взгляд.

— Заслужили, — сказал он.

— Это ваша любимая фраза.

— Когда правда — говорю.

Он ушёл. Я сидел и смотрел на орден. Думал не про орден — про то, что за ним. Несколько месяцев в Сталинграде. Цех, стены, граната первой, три метра вперёд. Сорок один человек в тетради. Разговор с Чуйковым. Занятие с двенадцатью командирами. Бережной с усами, который сказал «теория», потом передумал.

Орден — это итог всего этого, сжатый до металлического круга с эмалью.

Справедливо, что он пришёл именно сейчас — когда кольцо замкнулось. Не раньше и не позже.

Огурцов появился через час — как обычно, без предупреждения.

— Слышал, — сказал он.

— Откуда?

— Дёмин сказал.

— Дёмин быстро.

— Дёмин всегда быстро, когда важное, — сказал Огурцов. — Поздравляю.

— Спасибо.

Он сел. Помолчал.

— Первый был Красной Звездой, — сказал он.

— Два Красной Звезды, — поправил я. — Это третий орден.

— Три ордена за полтора года.

— Война щедрая, — сказал я.

— Не на ордена щедрая, — сказал Огурцов. — На работу. Ордена приходят за работу.

Это было верно. Каждый из трёх орденов был не за подвиг — за работу, которая случайно получила название подвига в чьём-то рапорте. Засада у Клина. Ночной снайпер под Москвой. Сталинград и схема городского боя.

Всё это была работа. Просто работа, которую я делал так, как умел.

— Семён, — сказал я.

— Да.

— Ты помнишь первый орден?

— Помню. Ночной снайпер. Ты мёрз двое суток.

— Ты спросил: холодно было?

— Ты сказал: нормально.

— Ты сказал: врёшь.

— Ты сказал: да.

Мы оба помолчали. Это был хороший разговор — короткий, но в нём были полтора года.

— Много прошло, — сказал Огурцов.

— Много.

— Ещё больше впереди.

— Двенадцать месяцев, — сказал я.

— Двенадцать, — повторил он. — Это много или мало?

Я думал.

— Смотря с чем сравнивать, — сказал я. — Если с тем, что позади — много. Если с тем, что было в начале — мало.

— В начале были вечность, — сказал Огурцов.

— Да.

— Теперь двенадцать месяцев. Значит, идём правильно.

Это было просто и верно. Огурцов умел формулировать простые истины — без пафоса, без украшений. Просто: идём правильно. Этого хватало.

Я убрал орден в конверт, конверт — в карман. Носить в Сталинграде было некуда и незачем — потом.

— Огурцов, — сказал я.

— Да.

— После войны ты поедешь домой сразу?

— Сразу. Первым же поездом.

— И Маруська.

— И Маруська. Если живая.

— Живая.

— Откуда знаешь?

— Корова дождётся, — сказал я.

Он смотрел на меня секунду.

— Это не ответ.

— Это обещание.

— Ты не можешь обещать про корову.

— Могу надеяться.

— Ладно, — сказал он. — Надеяться — можно.

Мы закурили. За стеной цеха — тишина. Немцы в кольце перегруппировывались, поняли, что что-то изменилось, но ещё не поняли что именно. Это время — между пониманием и непониманием — было особым. Не мирным, но другим.

Петров появился на следующий день.

Снова с официальным поводом — пакет, связной, всё правильно. Но я видел, что пришёл не только за этим.

Он передал пакет. Потом сказал:

— Слышал про орден.

— Быстро расходится.

— Сталинград маленький, — сказал он. — В смысле люди знают друг друга.

— Поздравляю тебя тоже, — сказал я.

Он удивился.

— С чем?

— С тем, что жив. Это главное поздравление на войне.

Он думал секунду.

— Справедливо.

— Как у тебя? — спросил я.

— Нормально. Несколько позиций взяли. Схема работает — та, что со штурмовыми группами.

— Знаю. Слышал.

— Откуда?

— Дёмин узнаёт.

— Дёмин всегда узнаёт, — сказал Петров. — Он у вас как разведка.

— Он у нас как Зуев, только без блокнота, — сказал я.

Петров посмотрел на меня.

— Зуев записывал. Дёмин — в голове держит.

— Разные методы, одна работа.

Петров помолчал.

— Ларин.

— Да.

— Я думаю о вас иногда. О том, что вы делаете здесь — не в смысле бои. В смысле — как вы думаете. Как принимаете решения.

— И?

— Я пытаюсь делать так же. Не копировать — понять принцип. Потом применить по-своему.

Это было правильное описание того, что я хотел передать с самого начала. Не «делай как я» — «понять принцип, потом по-своему».

— Получается? — спросил я.

— Иногда. Не всегда. Но чаще, чем раньше.

— Это рост, — сказал я.

— Медленный.

— Настоящий рост всегда медленный. Быстрый — не настоящий.

Петров думал.

— Вы всегда говорите такие вещи.

— Какие?

— Которые потом долго думаешь.

— Это случайно.

— Нет, — сказал он. — Не случайно.

Он ушёл.

Ночью я сидел у стены цеха и смотрел в темноту.

Думал про «Уран». Про то, что кольцо замкнулось. Про то, что это перелом — настоящий, не промежуточный. Дальше — долго и кроваво, но дорога пошла в другую сторону. Это было как перевал: подъём позади, впереди — спуск. Спуск тоже нелёгкий. Но в другую сторону.

Я знал это из той жизни. Чувствовал сейчас.