Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Письменной?

— Устной. В апреле сорок второго.

— Восемь месяцев устной просьбы — это много.

— Малинин в первой переписке подтвердил, что просьба остаётся в силе.

Стороженко помолчал.

— Покажи.

Я достал из планшета записку Малинина — ту, что пришла после моего доклада. «Продолжайте работать. Это важнее документов.» Стороженко прочитал, вернул.

— Это не подтверждение, — сказал он. — Это поощрение.

— Это и то, и другое, товарищ подполковник.

— Это интерпретация.

— Согласен. Но другой у меня нет.

Стороженко смотрел на меня. Я видел, как он думает: не «нарушение или нет», а «как это правильно оформить, чтобы оно перестало быть нарушением».

Это было хорошо. Это значило, что Стороженко не собирался меня прижимать. Он собирался ввести происходящее в рамки, в которых ему было бы спокойнее.

— Капитан, — сказал он. — Я не возражаю против переписки. Возражаю против того, чтобы я о ней узнавал последним.

— Понимаю.

— С этого момента — копия каждого письма мне. Не для согласования. Для сведения.

— Так точно.

— И ещё. — Он смотрел на карту. — То, что ты написал последним. Про распад внутри котла.

— Да?

— Это не твой уровень.

— Согласен, товарищ подполковник.

— Тогда зачем написал?

Я думал секунду.

— Потому что Малинин просил думать, а не отчитываться, — сказал я. — Если думаю не на своём уровне — пусть скажет. Я перестану.

Стороженко молчал. Потом — неожиданно — сказал:

— Не перестанешь.

— Простите?

— Не перестанешь думать не на своём уровне, — повторил он. — Это видно. Я не возражаю. Просто хочу, чтобы я знал, на каком уровне ты думаешь сегодня.

— Понимаю.

— Хорошо.

Он откинулся на спинку. Это был жест человека, который закончил неприятную часть разговора и переходит к следующей.

— И ещё, — сказал Стороженко. — Через неделю — приказ. Перегруппировка. Тебя и батальон выводят на отдых.

— На отдых?

— Десять суток. Под Бекетовку.

Я смотрел на него.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Котёл не закрыт окончательно.

— Котёл закрыт, — поправил Стороженко. — Не ликвидирован. Это разные вещи. Ликвидация займёт ещё месяц-полтора. Ты в ней не нужен на этом участке. Под Бекетовкой формируются новые части — туда отправляют тех, кто умеет учить. Учить — это твоё.

Я думал.

— Чьё решение?

— Не моё. — Стороженко смотрел спокойно. — Сверху.

— Сколько сверху?

— Достаточно, чтобы я не задавал вопросов, — сказал он. И впервые за весь разговор улыбнулся — короткой, штабной улыбкой, которая означала: я понимаю больше, чем говорю, и ты тоже понимаешь больше, чем спрашиваешь.

Я кивнул.

— Свободен, капитан.

Я вышел.

Огурцов узнал к вечеру.

Дёмин рассказал — у Дёмина это получалось быстрее, чем у любого штабного. Огурцов выслушал, докурил папиросу до самого конца, сплюнул в угол и сказал:

— Бекетовка.

— Бекетовка.

— Это где.

— Южнее. От нас километров тридцать.

— Тридцать километров от Сталинграда — это не Сталинград.

— Не Сталинград.

— Хорошо.

Он сказал это как «хорошо», но я слышал, что он хотел сказать «странно». Огурцов не любил уезжать с участков, на которых уже привык. Это было его деревенское качество — корни прорастали быстро, и каждый перенос воспринимался как маленькая ампутация.

— Чему учить будем? — спросил он.

— Не знаю ещё. Сказали — учить тех, кто умеет учить. Это всё.

— Штурмовым группам?

— Возможно.

— Узловой обороне?

— Возможно.

— Деду-охотнику?

Я посмотрел на него. Он смотрел в стену — не на меня, как всегда, когда говорил то, что думал.

— Сёма.

— Я.

— Это не смешно.

— А я не шучу, — сказал он. — Тому, что делает тебя — этому учить нельзя. Я думал об этом. Это нельзя передать.

— Можно частично.

— Частично — это уже не оно.

Я молчал.

— Серёжа, — сказал он. И назвал меня Серёжей — это бывало редко. — Они хотят, чтобы ты учил многих. Это масштаб. Я понимаю масштаб. Но масштаб делает копии, а копии всегда хуже оригинала.

— Поэтому я и не буду учить тому, что нельзя.

— А чему будешь?

— Логике, — сказал я. — Метод думания. Не тактику, а как выбирать тактику. Это можно.

Огурцов думал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Если так — ладно. Учи.

— Спасибо за разрешение.

— Не за что.

Это было его шуткой. Он редко шутил, но когда шутил — попадал точно.

Мы выдвинулись двадцать пятого декабря.

Перед уходом я обошёл позиции. Это был не рабочий обход — прощальный. Я не говорил никому, что прощаюсь, но обходил всё подряд: пулемётное гнездо Кулика, угол Тарасова с обзором на улицу, проход, который держал Дёмин в день «Урана». Везде стоял кто-то знакомый. Везде я кивал, говорил две-три фразы, шёл дальше.

В цеху, где мы жили эти два месяца, было тихо. Воробьи — откуда-то взялись воробьи — прыгали по балкам высоко под потолком и переругивались. Я подумал: вот живые существа, которые вернулись раньше нас. Воробьи всегда возвращаются первыми, ещё когда крысы не ушли. Они не воюют, но и не уступают.

Дёмин нашёл меня у выхода.

— Товарищ капитан.

— Да.

— Я остаюсь?

— Ты идёшь с батальоном.

— Под Бекетовку.

— Да.

— А кто учит — вы или весь батальон?

Хороший вопрос. Я сам думал об этом полдня.

— Я думаю — батальон костяком, я лекцией. Лучше всего учится через наблюдение. Если у меня будет батальон, который умеет работать так, как я хочу, — курсант увидит и поймёт быстрее, чем из любых слов.

Дёмин кивнул.

— Это правильно.

— Знаю.

— Но это значит, что батальон становится школой.

— Становится.

— А когда школа — батальон уже не воюет.

— Не воюет, — согласился я. — Какое-то время.

Дёмин смотрел на меня.

— Это вам нравится?

Я думал. Это было неожиданно точное попадание. Дёмин редко спрашивал «нравится» — обычно «правильно ли», «эффективно ли». Сегодня — «нравится».

— Не знаю, — сказал я честно. — Воевать — привычно. Учить — другое. Меньше адреналина, больше системы. Я ещё не понял, к чему лежу.

— Поймёте, — сказал Дёмин. — Если не понравится — обратно вернёмся. Это десять суток, не пожизненно.

— Десять суток — это начало.

— Возможно.

Мы стояли молча. За цехом — улица, разбитая, заваленная. Дальше — Волга, ещё дальше — степь. Вся эта география была теперь нашей.

— Дёмин.

— Да.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что подросли, — сказал я. — Когда я начинал с вами в феврале — вы мне не доверяли.

— Не доверял.

— И были правы. Я мог быть кем угодно.

— Я и сейчас не знаю, кто вы, — сказал Дёмин ровно. — Но это уже не важно. Важно — что делаете. И что делаете — правильно.

— Это лучшее объяснение, которое я слышал за полтора года.

— Возможно. Я не претендую.

Я почти улыбнулся.

— Идём.

Колонна вышла в семь утра.

Мороз был крепкий — около