Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

Я считал от конца.

Хватит.

В тот же вечер пришла записка.

Не из Москвы — из Сталинграда. Связной добрался уже затемно, передал прямо в школу. Конверт, мой адрес, почерк незнакомый.

Я открыл. Один лист, очень короткое письмо.

«Капитан Ларин. Узнал, что вас перевели. Поздравляю. Если когда-нибудь окажетесь в Москве — у меня для вас есть один разговор. Не срочный. Когда время позволит. Серебров.»

Внизу — адрес. Не служебный. Домашний.

Я смотрел на письмо долго.

Серебров. Лето сорок первого, пуща, белорусский лес. Майор разведотдела фронта, который шёл через немецкий тыл один. Тот, кто первым после Капустина что-то про меня понял и записал. Я не видел его с тех пор и думал, что не увижу никогда.

«Один разговор.»

Это было что угодно. Это могло быть допросом, прикрытым под разговор. Это могло быть предложением. Это могло быть просто — разговор, как написано.

Я держал письмо в руках и думал: это и есть то, что Алтунин не назвал утром. «Есть мнение — выше. Не давить.» Серебров теперь работал где-то наверху — в Разведупре, скорее всего, по тому, как пришла записка. И, видимо, читал блокноты Зуева. Иначе откуда «один разговор»?

Зуев когда-то начал фразу и не закончил.

«Считаю необходимым обратить особое внимание на то, что данный человек…»

Серебров додумал — не до конца. Хотел договорить вживую.

Я сложил письмо. Убрал в нагрудный карман.

В Москву я не попаду в ближайшие месяцы. Серебров написал «не срочный». Это значит — он знает, что я не приеду сразу. Это значит — он подождёт.

Один разговор когда-нибудь.

Хорошо. Подождём оба.

Огурцов уже спал — на верхних нарах в подвальной комнате, рядом с дубовыми партами. Дышал ровно, без храпа. Дёмин не спал — я видел силуэт у дальней стены, он что-то писал. Готовился к завтрашнему дню как комбат, видимо, хотя ещё не получил приказа.

Я лёг.

Закрыл глаза.

Думал о записке, о Шмыгалёве, о Дёмине-майоре, о Бекетовке и парте из дуба. О сорока одном имени в тетради. О том, что всё это — один день, двадцать пятое декабря, и это много для одного дня.

Серебров писал — «когда время позволит». Это было правильно сказано. Время, в нашем деле, не «есть» и не «нет». Время — это то, что позволяет.

Иногда — позволяет.

Я уснул.

Глава 18

Двадцать восьмого декабря я проснулся в шесть.

Не от будильника — будильника не было — и не от подъёма: подъём в дивизии формирующейся был в семь, и нас, прикомандированных, никто не дёргал. Проснулся сам. Я давно умел этому: ставил в голове час, и тело его держало.

В подвале с дубовыми партами было тихо. Огурцов спал на верхних нарах, дышал ровно. Дёмин — у дальней стены, тоже спал. Это было редкое его состояние: Дёмин обычно ложился позже всех и вставал раньше всех. Сегодня — спал, и это значило, что вчера он что-то закончил и решил себе позволить.

Я тихо встал, оделся. Вышел.

Двор школы был засыпан свежим снегом — за ночь нападало сантиметров пять. Чисто, белым, нетронуто. Это было то, чего я не видел давно — нетронутый снег. В Сталинграде нетронутого снега не существовало в принципе.

Я постоял на крыльце.

Думал о том, что сегодня — первый рабочий день. Не «первый бой» — слово «бой» здесь не подходило. Первый день учительства. Я никогда раньше не был учителем — в той жизни тоже. Инструктором был, пару раз, на полигоне с молодыми. Но это другое. Полигон — это конкретный навык: как ставить ногу, как держать оружие, как лежать. Здесь — другое. Здесь нужно было передать способ думать.

Я не знал, как это делается на масштаб дивизии. Я знал, как это делается на одного — Дёмину, Тарасову, Кулику. Шмыгалёв сказал двадцать пятого: «У вас до завтра обдумать». Я обдумал — и согласился. Но «как» — этого я не обдумал. Согласился раньше, чем понял механику.

Сейчас механика стояла перед лицом.

Дверь скрипнула за спиной. Огурцов вышел — в шинели, с кисетом в руке. Сел рядом на крыльцо. Закурил.

— Не спится?

— Проснулся.

— Сегодня начинаешь.

— Сегодня.

— Знаешь как?

— Не знаю.

Он затянулся.

— Это нормально.

— Что нормально?

— Не знать в первый раз. — Он смотрел в снег. — В деревне, когда корову первый раз доят, тоже не знают. Подходят — и доят. Корова терпеливая.

— Я не корова, Сёма.

— Ты не корова, — согласился он. — Но командиры полков — терпеливые. Если человек делает дело — слушают.

Я смотрел на него.

— Ты сейчас даёшь мне педагогический совет.

— Я даю общий совет, — сказал Огурцов. — Педагогический — это мне слово сложное.

Я почти улыбнулся.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы посидели ещё минут пять. Снег шёл — мелкий, спокойный, без ветра. Было холодно, но не страшно холодно — градусов пятнадцать.

— Сёма.

— Да.

— Дёмин сегодня тоже первый день.

— Знаю.

— Не легче моего.

— Не легче.

— Поможем ему?

— Поможем, — сказал Огурцов. — Так же, как обычно — рядом будем. Что ещё нужно.

Это было его универсальной формулой помощи: рядом быть. Огурцов не вмешивался активно — он стоял рядом, и это работало. У него было такое присутствие, что человек, стоявший рядом с Огурцовым, делал своё дело лучше — не потому, что Огурцов что-то говорил, а потому что Огурцов как будто молча подтверждал правильность.

Я никогда не разбирал, как это устроено. Просто пользовался.

Шмыгалёв собрал командиров полков в десять.

Зал был — учительская, та самая, с потускневшими портретами на стене и с большим столом посередине. Карта на стене — большая, оперативная, по всей длине. Командиры пришли вовремя, и это говорило о Шмыгалёве больше, чем что-либо: его подчинённые приходили вовремя.

Их было трое: Корнилов, командир первого полка — высокий, лысоватый, с лицом человека, который много читает. Безуглов, второй полк — широкий, плотный, с обмороженным носом, как у Лещенко когда-то. Гаранин, третий — самый молодой из троих, лет тридцати пяти, и от этого нервный.

Я стоял у карты. Шмыгалёв сидел во главе стола. Шукшин — справа от него, с блокнотом. Дёмин остался в школе — он сегодня знакомился с ротными в батальоне, к нему я подойду позже.

— Товарищи командиры, — сказал Шмыгалёв. — Вы в курсе, что у нас в дивизии новая штатная единица — капитан-инструктор. Сегодня — первая встреча с ним. Капитан Ларин.

Я кивнул залу.

Корнилов