Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Потому что он думающий человек, — сказал я. — Скептики бывают двух видов: те, кто не думает, и те, кто думает слишком тщательно. Первые никогда не пробуют. Вторые — пробуют, когда проверят логику.

— Вы его логику объяснили.

— Объяснил. Он сейчас проверяет внутри.

— Долго будет проверять?

— Не долго, — сказал я. — В Сталинграде долго не проверяют. Жизнь торопит.

Дёмин кивнул.

— Логично.

— Я вообще логичный, — сказал я.

Дёмин посмотрел на меня с лёгким удивлением. Это была чужая фраза — огурцовская. Я и сам не заметил, как она встроилась в речь.

— Огурцов так говорит, — заметил Дёмин.

— Знаю.

— Вы становитесь похожи.

— Хорошо, — сказал я. — Огурцов правильный человек.

Дёмин ушёл. Я сидел и думал о том, что сказал: хорошо, что становимся похожи. Это не было случайной фразой. Огурцов за полтора года стал чем-то вроде меры — не умом, не храбростью, а чем-то другим. Способностью видеть суть. Говорить одним словом там, где другие тратят двадцать. Держаться — не потому что не чувствует, а потому что умеет чувствовать в нужный момент, а не постоянно.

Рябов это тоже умел.

Может, это и есть то, что я ищу в людях вокруг себя — и что они ищут во мне. Не тактику, не знания. Способ существовать на войне так, чтобы война не съела то, что в тебе главное.

Кулик нашёл меня утром следующего дня.

— Товарищ капитан. Из соседней роты передали — спрашивают про схему. Хотят разобраться подробнее.

— Кто именно?

— Командир роты. Капитан Бережной.

— Тот, с усами?

Кулик подумал.

— Не знаю про усы. Сказали — Бережной.

— Скажи, пусть приходит вечером. Здесь объясню.

Бережной пришёл вечером — один, без сопровождения. Капитан лет сорока пяти, плотный, действительно с усами. Сел без приглашения — это мне понравилось.

— Ты объяснял два дня назад, — сказал он. Без «товарищ капитан» — просто так. Это тоже понравилось.

— Объяснял.

— Я не верил.

— Знаю.

— Потом подумал, — сказал он. — Логика правильная.

— Правильная, — согласился я.

— Хочу попробовать. Но есть вопрос.

— Спрашивай.

— Вот здесь, — он развернул небольшую схему, свою, от руки, — у меня двойной коридор. Шириной метра четыре. Если пускаю три группы параллельно — они будут мешать друг другу.

Я смотрел на схему. Он был прав — четыре метра это меньше, чем нужно для нормального параллельного движения трёх групп.

— Тогда не три — две, — сказал я. — Одна идёт, вторая прикрывает и ждёт. Когда первая прошла или нашла позицию — вторая движется.

— Это медленнее.

— Медленнее, — согласился я. — Но в узком коридоре быстрота убивает. Там нет пространства для ошибки.

— Понял. — Он смотрел на схему. — А вот здесь — помещение с двумя входами. Если использую оба — немцы зажаты. Но у меня нет людей на два входа одновременно.

— Есть, — сказал я. — У тебя рота — это сколько штыков?

— Около шестидесяти.

— Шестьдесят делится на две группы по тридцать — это не мало. Тридцать человек на один вход, тридцать на другой — одновременно, по сигналу.

— Сигнал как?

— Свисток, выстрел в воздух, условный крик — как договоришься со своими. Главное — одновременно. Если с задержкой хотя бы в три секунды — те, что вошли первыми, берут огонь на себя.

Бережной записывал — в тот же блокнот, где была его схема. Писал аккуратно, быстро.

— Ещё, — сказал он. — Про гранату первой — понял. Но у нас иногда нет гранат. Что тогда?

— Тогда первым идёт автоматчик с плотным огнём по проёму, — сказал я. — Это хуже, но принцип тот же: создать давление прежде, чем войти. Граната лучше — она подавляет, не предупреждает. Автоматная очередь — предупреждает. Но без гранаты — очередь, пауза, вход.

— Пауза сколько?

— Две-три секунды. Пока немец не опомнился.

Бережной писал. Потом поднял взгляд.

— Ты молодой, — сказал он. Не обвинение — наблюдение.

— Капитан.

— Я вижу звание, — сказал он. — Говорю о другом. Такому учат долго или сам дошёл?

— Сам дошёл, — сказал я.

— Быстро дошёл.

— Война помогла.

— Война убивает чаще, чем учит, — сказал он.

— Зависит, кто смотрит, — сказал я. — Некоторые смотрят и видят. Некоторые — нет.

Бережной смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул.

— Ладно. Принимаю. — Убрал блокнот. — Попробуем послезавтра. Место есть — давно хотим взять один коридор, не можем.

— Разберём потом, — сказал я. — После боя. Что сработало, что нет.

— Сам разберёшь или дашь кого?

— Сам, — сказал я. — Если возможность будет.

— Хорошо.

Он встал, пошёл к выходу. У двери остановился.

— Ларин.

— Да.

— Я был не прав — называл теорией. Это не теория.

— Это тоже теория, — сказал я. — Просто проверенная.

Он хмыкнул. Ушёл.

Я смотрел ему вслед и думал: вот так расходится. Не через приказ, не через штабной документ — через разговор. Один разговор, потом ещё один, потом бой, потом разбор. Потом этот человек объяснит своим командирам отделений. Те объяснят бойцам. Так и расходится.

Медленно. Но расходится.

Рябов говорил про «узловую оборону»: «схема живёт отдельно от тебя». Здесь то же самое — штурмовые группы начнут жить отдельно. В других ротах, без меня, без объяснений. Просто — как правильный способ воевать в городе.

Это было больше, чем любая моя засада или любой мой рейд.

Огурцов зашёл поздно.

— Бережной ушёл?

— Ушёл.

— Как?

— Нормально. Будет пробовать.

— Тот скептик?

— Тот.

Огурцов помолчал.

— Значит, ты убедил.

— Логика убедила.

— Ты объяснил логику.

— Верно.

— Это одно и то же.

Я посмотрел на него.

— Ты снова.

— Снова, — согласился он. — Потому что правда.

Я не стал спорить. Может, правда. Может, объяснить логику и убедить — действительно одно и то же. Может, вся работа командира — именно это: объяснять логику так, чтобы она становилась очевидной. А не приказывать, не требовать — объяснять.

Тогда люди делают сами. И делают лучше, чем если бы приказали.

— Спокойной ночи, Семён.

— Спокойной.

Он ушёл. За стеной цеха — тихо. Октябрь заканчивался. Ноябрь ждал за углом.

Двенадцать месяцев.

Глава 15

В Москве в начале ноября шёл снег.

Серебров смотрел на него из окна — маленького, с одной форточкой, выходящего во внутренний двор Разведупра. Двор был узкий, заснеженный, через него иногда пробегали люди с папками. Снег ложился на их плечи и сразу таял.

Серебров сидел за столом уже третий час. Перед ним лежала папка — та, которую Алтунин прислал две недели назад с пометкой «к сведению». Внутри — несколько документов. Рапорты, реляции, оперативные сводки. Серебров всё это читал, делал пометки, откладывал. Потом взял следующее.

Блокноты Зуева.

Их было четыре — небольших, в клеёнчатых обложках. Серебров открыл