Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Как именно?

— Говорите коротко, — сказал Кулик. — И когда думаете о чём-то — лицо такое же, как у него было.

— Какое?

— Как будто чуть внутрь смотрите. Не наружу.

Я думал об этом потом. Не обиделся и не обрадовался — просто думал. Рябов остался — не в виде памяти, которая тускнеет, а в виде чего-то рабочего. Привычки думать. Способа смотреть на задачу. Это было правильным видом бессмертия — не памятник, не история, а живой метод.

Огурцов тоже слышал про это от Кулика.

— Кулик прав, — сказал он.

— Ты тоже видишь?

— Вижу, — сказал он. — Не плохо. Рябов правильно думал. Если часть этого перешла — хорошо.

— Только часть, — сказал я. — Остальное — я сам.

— Само собой, — сказал Огурцов. — Ты тоже правильно думаешь. Просто теперь чуть больше.

Это было лестно — по-огурцовски: без торжественности, просто констатация факта.

Середина октября принесла усиление немецкого давления. Они поняли что-то — не знаю что именно, но что-то изменилось в их тактике. Перестали использовать большие группы, начали работать маленькими — по три-пять человек, быстро, неожиданно. Это было зеркало нашей схемы: они тоже перешли на штурмовые группы.

Учатся, как и говорил Дёмин.

Я скорректировал схему — не отказался от неё, но добавил уровень: теперь группы работали не только вперёд, но и держали фланги. Стало медленнее, но надёжнее. Тарасов освоил новый порядок быстро — быстрее, чем я ожидал. Его урок из Петрово давал результат: теперь он думал прежде, чем двигался.

В конце октября — ещё три имени в тетради. Сорок два.

Я смотрел на это число вечером, один.

Сорок два. С июня сорок первого. Шестнадцать месяцев.

Я думал: если бы я не был здесь — сколько было бы имён? Больше или меньше? Невозможно знать. Может, больше — люди погибали бы в тех атаках, где я заменял лобовой манёвр фланговым. Может, столько же — война берёт своё вне зависимости от умности командира.

Не знаю. Никогда не узнаю.

Поэтому и записываю.

Огурцов нашёл меня с открытой тетрадью.

— Смотришь, — сказал он.

— Смотрю.

— Сколько?

— Сорок два.

Он помолчал.

— Рябов говорил тебе кое-что, — сказал он. — Про то, кем останешься.

— Говорил.

— Ты думаешь — что ты останешься с этими сорока двумя?

Я посмотрел на него.

— Думаю.

— Это неправильно, — сказал Огурцов. — Ты останешься со всеми, кого уберёг. Их больше.

— Я их не считаю.

— Надо считать, — сказал он. — Хотя бы иногда.

Я смотрел на него.

— Семён. Ты говоришь умные вещи всё чаще.

— Война развивает, — сказал он. И ушёл.

Я сидел один. Думал о том, что Огурцов прав — в тетради сорок два, но за спиной у батальона сотни людей, которые живые. Часть из них живые потому, что кто-то думал правильно. Я не знаю точно — сколько и кто. Не считал.

Может, стоит.

Или нет — может, достаточно знать, что они есть.

Я закрыл тетрадь.

Ноябрь был совсем близко.

Глава 14

Вызов пришёл неожиданно — как обычно приходит что-то важное.

Связной принёс записку в конце октября: явиться в штаб 62-й армии к командарму Чуйкову. Время — завтра, десять утра. Причина не указана.

Я читал записку дважды. Потом отдал Дёмину.

— На день — за старшего.

— Понял, — сказал он. — Надолго?

— Не знаю.

Дёмин кивнул и убрал записку — деловито, без лишних вопросов. Именно так я и ценил в нём: принял, взял, пошёл работать.

Огурцов увидел меня, когда я собирался.

— Куда?

— В штаб армии. К Чуйкову.

Огурцов помолчал секунду.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю ещё.

— Ты не арестован?

— Нет.

— Тогда, наверное, хорошо, — заключил он.

Штаб 62-й армии располагался в подвале одного из уцелевших зданий на берегу Волги — не в официальном штабном здании, просто в подвале, обустроенном под работу. Несколько столов, карты на стенах, телефоны. Пахло сыростью, табаком и тем особым запахом, который бывает в местах, где много людей работает долго без нормального воздуха.

Чуйков был здесь.

Я знал про него — из той жизни и из того, что видел и слышал за последние месяцы. Умеет держать оборону, жёсткий, прямой, матерится так же естественно, как дышит. Умеет принимать решения в хаосе — это редкое качество, у большинства в хаосе мышление замедляется. У него — нет.

Он стоял у карты, когда я вошёл. Среднего роста, плотный, лицо обветренное. Обернулся.

— Ларин?

— Так точно.

— Садись.

Я сел. Он не сел — остался стоять у карты. Это был его стиль: двигаться, думать в движении.

— Слышал про тебя, — сказал он. — Из штаба полка доложили. Про штурмовые группы.

— Применяю с августа, — сказал я.

— Знаю. Результат видел. — Он повернулся. — Объясни принцип. Сам, своими словами.

Я объяснял минут десять. Не торопился — говорил методично, как объяснял Дёмину и командирам групп. Три человека как единица. Параллельные маршруты. Гранату первой. Держать немцев близко, чтобы их авиация не работала — обнять противника.

Чуйков слушал. Не перебивал — только один раз остановил:

— Про авиацию повтори.

— Если держать немцев на расстоянии меньше ста метров — их авиация не работает, — сказал я. — Они не могут бомбить собственные позиции. Это значит: чем ближе, тем безопаснее. В открытом поле — наоборот, здесь — наоборот.

Чуйков смотрел на меня.

— Это очевидно, когда говоришь. Почему не очевидно всем?

— Потому что инстинкт — отойти от противника, — сказал я. — Это правильный инстинкт в открытом поле. Здесь — неправильный. Нужно переучить инстинкт.

— Переучить инстинкт, — повторил он. — Это долго.

— Быстрее, чем кажется, — сказал я. — Если один раз показать, что работает, — люди запоминают.

Он думал.

— Покажи на карте, — сказал он.

Я подошёл к карте. Нашёл наш участок — у «Красного Октября». Показал, как работали: три маршрута одновременно, как немецкий огонь рассеивался, почему один из трёх всегда проходил.

Чуйков смотрел на карту. Потом — на меня.

— Кто ты такой, капитан?

— Никто, — сказал я. — Просто воюю.

— Никто, — повторил он. — Никто не придумывает такое из воздуха.

— Из наблюдения, — поправил я.

— Из наблюдения, — сказал он медленно. — Наблюдал где?

— Здесь. С августа. Видел, что работает, что нет. Делал выводы.

Чуйков смотрел на меня ещё секунду. Потом отвернулся к карте.

— Ладно, — сказал он. — Принимаю. — И сразу, без паузы: — Можешь научить других?

— Могу объяснить принцип, — сказал я. — Остальное — практика. Принцип объясняется быстро, практика приходит в бою.

— Сколько нужно командиров для объяснения?

— Час-два на группу из десяти, — сказал я. — Потом — первый бой по схеме, после него разбор. Потом — работают сами.

— Завтра, — сказал Чуйков. — Здесь.