Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Хорошо.

Он закрыл глаза на секунду. Потом открыл.

— Ларин.

— Да.

— Хочу тихо, — сказал он. Тихо, почти неслышно. — Интересно, каково это.

Я не ответил. Не было что отвечать.

Он дышал ещё минуты две. Потом перестал.

Я стоял и держал его — даже когда стало понятно, что держать уже незачем. Просто держал. Огурцов стоял с другой стороны и тоже держал. Дёмин отошёл на шаг — дал нам место.

Стрельба за рекой затихала. Немцы не переправлялись — либо не хотели, либо не успели организоваться.

Я отпустил Рябова. Встал.

Огурцов стоял рядом. Смотрел на Рябова — долго, молча. Потом поднял взгляд на меня.

— Хороший был, — сказал он.

— Лучший, — сказал я.

Больше ничего не нужно было говорить. Огурцов это понял и промолчал.

Дёмин подошёл. Встал рядом — не говорил, просто был. Это тоже было правильно.

Мы вынесли Рябова на берег. Там уже собрались люди — кто-то из третьей роты, Кулик, Тарасов. Стояли молча. Кулик снял шапку. Остальные тоже.

Я смотрел на них и думал: вот что такое батальон. Не структура в приказе, не список в ведомости — вот это. Люди, которые стоят без шапок у берегу реки и молчат. Они знали Рябова — кто месяц, кто год. Знали и теперь стояли.

Это было правильно.

Хоронили там же — у берега, под старой ивой. Земля была мягкая, речная. Дёмин работал молча, методично — он всё делал методично. Огурцов помогал.

Я стоял и смотрел.

Думал о том, что Рябов сказал «посмотрим» — и это было честно. Он смотрел. Увидел — то, что увидел. Вышел последним, как всегда. Получил пулю, которую не мог не получить, потому что последний всегда получает больше остальных.

Это была его работа. Он делал её правильно.

Я думал о том, что теперь нет человека, который смотрит на меня со стороны и видит направление. Капустин — далеко, где-то на другом фронте. Зуев мёртв. Рябов мёртв. Серебров — в Москве, в Разведупре. Малинин — в штабе армии.

Из тех, кто рядом — Огурцов. Дёмин. Петров где-то в соседнем подразделении.

Этого хватит. Должно хватить.

После похорон Огурцов нашёл меня у воды.

Я сидел на камне — смотрел на реку. Думал ни о чём конкретном. Просто сидел.

— Ларин, — сказал Огурцов.

— Да.

— Ты как?

Я думал секунду.

— Нормально, — сказал я.

— Правда?

— Нет, — сказал я. — Но так и должно быть.

Огурцов сел рядом. Молчал долго — минут десять. Это было хорошее молчание, нужное.

Потом сказал:

— Я думал о том, что ты сказал — про тех, кто в тетради. Что записываешь, чтобы не забыть.

— Да.

— Рябов там не будет.

— Не будет. Он не из взвода.

— Но он есть, — сказал Огурцов.

— Есть, — согласился я.

— Тогда запиши, — сказал он просто. — Не в тот список. Отдельно. Но запиши.

Я смотрел на него.

— Ты прав.

— Иногда бывает, — сказал он.

Мы сидели ещё немного. Потом я достал тетрадь. Открыл новую страницу — не там, где имена убитых из взвода. Отдельно, как Огурцов сказал.

Написал: «Рябов. Август 1942. Дон.»

И ниже: «Лучший из тех, кого я знал здесь.»

Закрыл тетрадь.

Огурцов смотрел на воду.

— Он хотел тихо, — сказал он.

— Хотел.

— Может, теперь есть.

— Может, — сказал я.

Мы помолчали ещё.

— Ларин, — сказал Огурцов.

— Да.

— Дальше что?

— Дальше — работа, — сказал я. — Как всегда.

— Как всегда, — повторил он. Кивнул. — Хорошо.

Он встал, ушёл.

Я сидел у реки ещё долго — один. Смотрел на воду. Думал о Рябове: о том, как он говорил, как командовал, как смеялся с Огурцовым из-за картошки той зимой. О том, как сказал «носи правильно» и «как будто это не удивительно». О том, как говорил про тихо.

Думал и почти не чувствовал.

Это снова — то же, что после Зуева. Ничего не чувствовать. Или чувствовать так мало, что не отличить от ничего.

Я знал уже: это не жестокость. Это защита. Потом почувствуешь — Огурцов говорил это ещё в сорок первом, и был прав тогда. Наверное, прав и сейчас.

Потом почувствуешь. Когда будет можно.

Сейчас — нельзя. Сейчас есть батальон, есть люди, есть следующий день, который придёт утром и потребует решений.

Я встал. Убрал тетрадь в карман.

Пошёл к людям.

Батальон стоял — не лагерем, просто стоял у реки, ждал команды. Люди разбились на небольшие группы, разговаривали негромко. Некоторые сидели молча. Это было правильное состояние — не паника, не безразличие. Что-то среднее, живое.

Дёмин подошёл первым.

— Товарищ капитан, — сказал он.

— Дёмин.

— Что дальше?

— Выдвигаемся через час, — сказал я. — Дай людям время. Час — достаточно.

— Понял.

Он не уходил.

— Что ещё? — спросил я.

— Ничего, — сказал он. — Просто хотел убедиться, что вы в порядке.

Это было неожиданно от Дёмина — он обычно не спрашивал про «в порядке». Это была территория Огурцова.

— В порядке, — сказал я.

— Хорошо, — сказал он. И ушёл.

Кулик доложил потери при переправе — трое убитых при отходе третьей роты, семеро раненых. Я записал имена. Теперь тридцать имён — двадцать семь прежних и трое новых с этой переправы. Плюс строчка про Рябова на отдельной странице.

Тридцать имён.

Я смотрел на список и думал о том, что Рябов был прав — каждый из этих людей был чьим-то решением. Чаще — правильным. Иногда — неправильным. Всегда — чьим-то.

Тарасов подошёл тихо — встал рядом, молчал. Потом спросил:

— Рябов говорил вам что-нибудь? Перед?

— Говорил, — сказал я.

— Что?

— Что важно то, кем останешься после, — сказал я. — Не что сделал в бою. Кем вышел.

Тарасов думал.

— Это про нас?

— Про всех.

— И про него?

— И про него, — согласился я. — Он вышел правильно. Последним, как всегда. Прикрывал своих до конца.

Тарасов смотрел на реку.

— Это хорошая смерть? — спросил он. Не провокационно — честно, как спрашивают люди, которые думают об этом и хотят понять.

— Не знаю, бывает ли хорошая смерть, — сказал я. — Но это правильная. В смысле — соответствует тому, каким он был. Он делал одно дело всю жизнь. И в конце делал то же самое.

Тарасов кивнул медленно.

— Я хочу так, — сказал он.

— Как?

— Чтобы в конце делать то же, что делал всегда, — сказал он. — Не умереть именно так — а чтобы конец был похож на всё остальное. Не отдельным.

Я смотрел на него. Тарасов думал глубже, чем казалось снаружи. Это всегда так с людьми — снаружи видишь одно, внутри другое. Его горячность и нетерпеливость — это была поверхность. Под ней было