Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

Не узнаю.

Блокноты были у Малинина. Или в Генштабе. Или у Алтунина. Или потерялись в общем потоке бумаг, в котором тонет большинство документов войны.

Но они существовали — Зуев написал. Значит, они есть. Где-то.

Я закрыл глаза.

Капитан. Двадцать семь имён. Генштаб знает имя.

Семнадцать месяцев впереди — нет, уже меньше. Четырнадцать, если считать до мая сорок четвёртого.

Я начал считать от конца давно — это помогало держать ориентир. Не «сколько уже прошло», а «сколько осталось». Разные вопросы, разные ответы.

Четырнадцать.

Хватит.

Утром я нашёл Дёмина у позиций — он проверял сектор обстрела с нового пулемётного гнезда, которое они с Куликом оборудовали накануне. Это была его инициатива, я не приказывал. Он просто посмотрел на рельеф, увидел уязвимость и устранил её.

— Дёмин, — сказал я.

— Да.

— Хорошая позиция.

— Видно триста метров, — сказал он. — Слева болото — с той стороны не зайдут. Справа — перелесок, там пулемёт перекрывает опушку. Если придут в лоб — встретим нормально.

— Давно думал?

— Со вчерашнего вечера. Смотрел на карту перед сном — увидел, что мы открыты с юго-востока.

— Почему не сказал вчера?

— Вы получили капитана, — сказал он. — Решил — утром.

Я посмотрел на него. В этом был весь Дёмин: человек, который понимает контекст и умеет выбирать момент. Важная тактическая информация — да, важная. Но не настолько срочная, чтобы перебивать другое. Это редкое умение — знать, когда говорить, а когда подождать до утра.

— Правильно решил, — сказал я.

— Я так думал, — сказал он.

Мы стояли у пулемётного гнезда и смотрели на поле. Июльское утро, жаркое уже с восьми, над полем дрожало марево. Красивое — если не думать о том, что за маревом.

— Дёмин, — сказал я.

— Да.

— Я хочу сказать тебе кое-что.

— Слушаю.

— Когда Рябова не станет — мне понадобится кто-то, на кого можно опереться в батальоне. Не официально — по делу. Ты понимаешь разницу.

Дёмин смотрел на меня. Долго — так, как смотрят, когда обдумывают сразу несколько вещей одновременно.

— Понимаю, — сказал он. — Но вы сказали «когда Рябова не станет». Он что — уходит?

— Не знаю, — сказал я честно. — Война длинная. Я просто думаю вперёд.

— Думаете вперёд, — повторил он. Потом добавил: — Хорошо. Я буду.

Это было принято так, как Дёмин принимал всё важное: без лишних слов, без уточнений, без вопросов о деталях. Сказано — значит, сделано. Этому человеку было пятьдесят восемь слов от начала разговора до конца, и в них уместилось всё необходимое.

Я ценил это.

Тарасов нашёл меня после обеда.

Он шёл осторожно — не потому что хромал, нога давно зажила. Просто в нём появилась эта осторожность как черта движения: чуть медленнее, чуть внимательнее к пространству вокруг. Осколок в Петрово изменил его именно так — не сломал, отточил.

— Товарищ капитан, — сказал он.

— Тарасов.

— Поздравляю, — сказал он. — Я хотел вчера, но вы были заняты.

— Спасибо. Что хотел?

— Спросить кое-что.

— Спрашивай.

Он думал секунду — как будто ещё раз взвешивал, правильно ли спрашивать.

— Вы думаете о тех, кого потеряли?

Я смотрел на него.

— Думаю.

— Как часто?

— Записываю каждый раз, — сказал я. — После боя. Это помогает думать реже и точнее — не фоном, а отдельно.

— Записываете в тетрадь?

— Видел?

— Видел, как вы пишете после Шелково. Не читал — просто видел.

— Да, — сказал я. — В тетрадь.

Тарасов помолчал.

— Я думаю о Захарове, — сказал он. — Из первого боя под Шелково. Это я его повёл не туда — он шёл за мной, я взял слишком правый угол, и он попал под осколок, который не попал бы, если бы мы шли левее.

Захаров. Двадцать лет, Тула. Первое имя в тетради.

— Ты знаешь, что это не точно, — сказал я. — «Если бы левее» — это предположение.

— Знаю, что не точно, — сказал он. — Но думаю об этом.

— Хорошо, что думаешь.

— Хорошо?

— Хорошо, что не отмахнулся, — сказал я. — Многие отмахиваются. Говорят себе — война, всё равно, не мог знать. Это правда, но не полная правда. Полная — что мог знать больше и думал ли об этом.

Тарасов слушал.

— И что делать с этим?

— Думать, — сказал я. — Не постоянно, это невозможно и вредно. Но честно — один раз, внимательно. Понять: что именно случилось, мог ли ты принять другое решение в тот момент с теми данными, которые у тебя были. Не с теми, которые у тебя есть сейчас — с теми, что были тогда.

— И если мог?

— Тогда запомни и не повторяй, — сказал я. — Это всё, что можно сделать.

— А если не мог?

— Тогда отпусти, — сказал я. — Не потому что легко — потому что держать то, что не мог изменить, только мешает делать то, что можешь изменить сейчас.

Тарасов думал долго.

— Вы так и делаете?

— Стараюсь, — сказал я.

— Получается?

— Не всегда, — признался я. — Но чаще, чем раньше.

Он кивнул. Постоял ещё секунду — как будто хотел сказать что-то ещё, потом решил, что достаточно.

— Спасибо, — сказал он. И ушёл.

Я смотрел ему вслед. Тарасов за эти месяцы стал другим человеком — не тем горячим, нетерпеливым бойцом, который поторопился и получил осколок. Что-то в нём уплотнилось, как уплотняется дерево от времени. Он думал медленнее, чем раньше, — но глубже. Иногда я думал: это лучший результат, который командир может получить от бойца. Не то, что он стал точнее стрелять или быстрее бегать. То, что он стал думать.

Вечером Огурцов принёс ужин в блиндаж — сам, без просьбы. Поставил на стол, сел напротив.

— Ешь, — сказал он.

— Откуда?

— Старшина расщедрился на капитана.

— Это не повод.

— Хороший повод, — возразил Огурцов. — Редкий.

Я ел. Огурцов ел тоже — молча, методично. Это был хороший ужин: не праздничный, просто чуть лучше обычного. Именно так и должно быть.

— Огурцов, — сказал я.

— Да.

— Ты думаешь о том, что было в сорок первом?

— Иногда, — сказал он.

— О чём именно?

Он думал, жуя.

— О лесе, — сказал он. — О том, как мы шли из Бреста. Долго шли. — Пауза. — Ты тогда вёл нас, и я не понимал — откуда ты знаешь, куда идти. Лес, ночь, никаких ориентиров видимых. А ты шёл как по улице.

— Звёзды, рельеф, мох, — сказал я.

— Дед охотник, — сказал он без иронии. Просто повторил — как повторяют что-то, что давно стало частью общего языка.

— Дед охотник, — согласился я.

— Я тогда не верил в деда, — сказал Огурцов. — Сейчас тоже не верю. Но уже неважно. — Помолчал. — Ты вёл нас, и мы шли. Это важно.

— Мы