Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

class="p1">— Удивляет, — сказал я. — Но это произошло, значит, у Малинина были основания.

Кратов помолчал.

— Ларин. Я скажу вам ещё одну вещь не для протокола.

— Слушаю.

— Когда люди на высоких уровнях начинают замечать человека — это и защита, и риск одновременно. Защита — потому что просто так тронуть нельзя. Риск — потому что ожидания растут. Если не оправдать — падение больше.

— Понимаю.

— Понимаете, — снова повторил он с той же интонацией. — Ладно. — Взял папку, встал. — До следующего раза.

Он ушёл.

Рябов ждал у блиндажа.

— Как? — спросил он.

— Три часа, — сказал я. — Про доклад. Про метод мышления. Про Клаузевица.

— Нашёл что-нибудь конкретное?

— Нет. Нашёл уязвимость в логике — что уровень мышления не соответствует биографии. Но конкретного — нет.

— Значит, опять уйдёт ни с чем.

— Уйдёт, — согласился я. — Но теперь он знает, куда смотреть. — Пауза. — Рябов.

— Да.

— Он сказал: люди на высоких уровнях — и защита, и риск.

— Правильно сказал, — кивнул Рябов. — Кратов умный. Его проблема в другом.

— В чём?

— Он ищет то, что понимает, — сказал Рябов. — А ты — то, чего он не понимает. — Пауза. — Малинин написал тебе записку?

— Написал.

— Про канал?

— Про это тоже.

— Я знаю про канал, — сказал Рябов. — Малинин мне сказал сам. — Он смотрел на меня. — Ты не удивлён?

— Нет, — сказал я. — Ты говорил, что знаешь многих. Малинин — один из них.

— Один из, — подтвердил Рябов. — Мы пересекались в тридцать восьмом. — Помолчал. — Если Кратов придавит сильнее — используй канал. Не жди, пока станет плохо. Раньше.

— Хорошо.

— Обещаешь?

Я смотрел на него. Рябов редко просил обещаний — он считал, что взрослые люди либо делают, либо нет, и слово тут ничего не добавляет. Если просит — значит, важно.

— Обещаю, — сказал я.

Он кивнул.

Вечером я нашёл Дёмина.

Он сидел один, чистил карабин. Это была его привычка после трудных дней — разобрать оружие, почистить, собрать. Медитация.

— Дёмин, — сказал я.

— Да.

— Кратов был сегодня.

— Видел, — сказал он. — Не слышал.

— Он нашёл уязвимость в моей легенде.

Дёмин поднял взгляд.

— Какую?

— Уровень мышления не соответствует биографии, — сказал я. — Это стало видно через доклад Малинину.

— Он прочитал доклад?

— Нет. Знает, что существует.

Дёмин думал.

— Это опасно?

— Потенциально, — сказал я. — Но конкретного у него нет. Пока.

— Пока, — повторил Дёмин. — Он вернётся.

— Вернётся.

Дёмин смотрел на карабин.

— Ларин.

— Да.

— Почему вы мне это говорите?

Я думал секунду.

— Потому что ты уже знаешь про схему, — сказал я. — И потому что ты умеешь молчать. И потому что если Кратов начнёт расспрашивать людей — тебя в том числе — лучше, чтобы ты знал контекст.

— Понятно, — сказал он. — Что говорить, если спросит?

— Правду, — сказал я. — Что я хороший командир, что думаю нестандартно, что объясняешь это боевым опытом. Больше ничего. Если задаст вопрос, на который не знаешь ответа — скажи, что не знаешь.

— Это работает?

— Лучше, чем выдумывать.

Дёмин кивнул.

— Ларин.

— Да.

— Вы не объясняете мне, кто вы. Только что делать, если спросят.

— Да, — согласился я.

— Это правильно?

— Это безопаснее для тебя, — сказал я. — Если не знаешь — нечего рассказать.

Он смотрел на меня долго.

— Хорошо, — сказал он. — Принял.

Вернулся к карабину.

Огурцов нашёл меня ночью.

Я сидел у печки, писал в тетрадь — не имена, разбор сегодняшнего допроса. Где я мог ответить точнее, где уязвимое место в легенде, что нужно держать в голове на следующий раз.

Огурцов сел рядом. Молча.

Я писал ещё минуты три. Потом закрыл тетрадь.

— Семён.

— Да.

— Что хочешь сказать?

— Ничего конкретного, — сказал он. — Просто сижу.

— Просто сидишь.

— Да. — Пауза. — После Кратова ты всегда долго сидишь один. Я решил — посижу рядом. Это, наверное, лучше.

Я смотрел на него.

— Ты решил это сам.

— Сам.

— Почему?

— Потому что один — хуже, чем с кем-то, — сказал он. — Мы это уже обсуждали. Давно.

Это было правдой — мы говорили об этом в первые дни, когда он шёл со мной на засаду к мотоциклу. «Один — хуже, чем двое.» С тех пор прошло почти два года.

— Помнишь тот разговор? — спросил я.

— Помню, — сказал он. — Белоруссия, июнь. Засада на мотоцикл у реки.

— Давно.

— Давно, — согласился он. — Но некоторые вещи помнишь.

Мы сидели молча.

— Огурцов, — сказал я.

— Да.

— Кратов сказал мне кое-что умное сегодня.

— Что?

— Что когда высокие люди замечают человека — это и защита, и риск.

Огурцов думал.

— Умно.

— Умно, — согласился я.

— Ты думаешь про риск или про защиту?

— Про оба, — сказал я. — Они не отдельные.

— Что сейчас важнее?

— Работать, — сказал я. — Остальное — не в моих руках.

— Ты всегда это говоришь.

— Потому что это правда.

Огурцов смотрел на огонь.

— Ларин.

— Да.

— Я думал сегодня. Пока ты был у Кратова.

— О чём?

— О том, что ты ищешь, — сказал он. — Мы говорили об этом. Что ты ищешь чтобы всё имело смысл.

— Говорили.

— Я думал: а если не найдёшь?

Я смотрел на него.

— Что значит не найдёшь?

— Ну. Пройдёт война. Всё закончится. А смысла нет, — сказал он просто. — Что тогда?

Это был вопрос, который я не задавал себе. Не потому что боялся ответа — просто он не возникал в том виде, в котором Огурцов его сформулировал.

— Я думаю, что смысл — не то, что находишь в конце, — сказал я медленно. — Это то, что делаешь по дороге.

— Объясни.

— Сорок один человек в тетради, — сказал я. — Это сорок один раз, когда не уберёг. Но за каждым — сколько-то раз, когда уберёг. Я не считаю тех, кто живой. Только мёртвых.

— Почему?

— Потому что живые — они живые, им не нужен мой учёт, — сказал я. — А мёртвые — нужен.

— Это тяжело — держать только мёртвых.

— Тяжело, — согласился я. — Но если держать обоих — смысл виден. Много раз уберёг, иногда не смог. Это и есть работа.

Огурцов думал долго.

— А Рябов? — сказал он наконец.

— Что — Рябов?

— Его в тетради нет. Ты говорил.

— Нет.

— А он есть.

— Есть, — согласился я.

— Тогда смысл — неполный.

Я смотрел на него.

— Огурцов.

— Да.

— Ты стал говорить умнее.

— Война развивает, — сказал он без иронии. Это было моё же слово, из разговора с Кратовым. Он не слышал — просто сказал то же самое.

— Да, — согласился я. — Развивает.

Мы помолчали ещё.

— Ларин.

— Да.

— Спи. Завтра рано.

— Знаю.

— Ляг.

Я лёг. Огурцов сидел ещё немного — я слышал, как он шевелится, потом встаёт, потом закрывает дверь.

Лежал и думал про Кратова.

Он нашёл правильное место — уровень мышления как несоответствие.