Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Когда вернёшься — поговорим про Тарасова.

— Что с ним?

— Он вернулся из санбата три дня назад. Хочу его послушать — как думает после ранения.

— После ранения думают по-другому?

— Иногда, — сказал я. — Некоторые становятся осторожнее. Некоторые — наоборот. Важно понять.

— Тарасов станет осторожнее, — сказал Огурцов уверенно.

— Почему думаешь?

— Потому что он злится на себя, — сказал Огурцов. — Кто злится на себя — учится. Кто злится на других — нет.

Я смотрел на него.

— Это глубокое наблюдение.

— Жизненное, — поправил он. — Я жил долго.

— Двадцать четыре года — не очень долго.

— На войне — долго, — сказал он. И это было правдой.

Рябов сказал мне про схему ещё раз — не про Генштаб, про другое — в конце апреля, за ужином.

Мы были вдвоём. Огурцов вернулся из санбата, но сегодня его не было — пошёл к Кулику разобраться с каким-то хозяйственным вопросом.

— Ларин, — сказал Рябов.

— Да.

— Из Генштаба пришёл запрос в штаб армии. Про автора схемы.

Я поднял взгляд.

— Что за запрос?

— Малинин написал мне. — Рябов говорил ровно, как говорят, когда передают факты. — Генштаб хочет знать: кто конкретный автор. Малинин ответил: старший лейтенант Ларин, первый батальон, такой-то полк. — Пауза. — Это важно.

— Почему?

— Потому что раньше они знали только, что есть схема. Теперь — знают, что есть человек, — сказал Рябов. — Это разные вещи.

Я думал.

— Ты говорил: схема живёт отдельно от человека.

— Говорил, — согласился он. — Но теперь они снова вместе. Это не плохо. Это следующий шаг.

— Следующий шаг — что?

— Не знаю, — сказал Рябов. — Но когда в Генштабе спрашивают «кто автор» — значит, не просто изучают. Значит — думают применять шире и хотят знать, к кому обращаться.

— Или хотят знать, кого хвалить или ругать.

— Тоже вариант, — согласился он. — Но скорее — первое.

Мы помолчали.

— Рябов, — сказал я.

— Да.

— Ты всё это мне рассказываешь. Не обязан — мог бы молчать.

— Мог.

— Почему рассказываешь?

Он смотрел на меня. Долго, как смотрят, когда формулируют что-то, что давно думали, но не говорили.

— Потому что ты должен понимать, что происходит вокруг тебя, — сказал он. — Не только в бою — вообще. Человек, который не понимает контекст, делает ошибки. Ты умеешь думать — дай тебе контекст, думай правильно.

— Это звучит как забота.

— Это звучит как практика, — поправил он. — Хороший инструмент должен понимать, в каком механизме работает.

Я посмотрел на него.

— Ты опять используешь метафору про инструмент.

— Ты сам её придумал, — напомнил он.

— Придумал.

— Хорошая метафора, — сказал он. — Честная.

Мы помолчали ещё.

— Рябов, — сказал я.

— Да.

— Ты думаешь о том, что будет потом?

— Потом — это после войны?

— Да.

Он смотрел в миску. Долго.

— Думаю, — сказал он наконец. — Иногда. — Пауза. — Честно — реже, чем должен бы.

— Почему?

— Потому что потом — далеко, — сказал он. — А сейчас — вот это. — Он кивнул в сторону — туда, где Ржев, где траншеи, где утром снова что-нибудь начнётся. — Сейчас важнее.

— Но думаешь.

— Думаю, — сказал он. — Что хочу, чтобы было тихо. Совсем тихо. Без приказов, без карт, без Зверева. — Пауза. — Просто тихо.

Это было больше, чем он обычно говорил о себе. Я понял: он позволил это — один раз, вечером, когда никого нет вокруг.

— Будет, — сказал я.

— Знаешь?

— Думаю.

— Ты снова говоришь «думаю», когда знаешь, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Рябов.

— Да.

— Ты говоришь как Огурцов.

— Огурцов умный, — сказал он. — Зря ты его недооцениваешь.

— Я не недооцениваю.

— Тогда хорошо.

Он встал, забрал миску. Уходя, сказал:

— Ларин.

— Да.

— Схема в Генштабе. Это хорошо. Но не отвлекайся. Завтра снова наступление.

— Знаю.

— Хорошо, что знаешь.

Он ушёл.

Я сидел один. Думал про схему в Генштабе — про то, как она расходится по армии, как её применяют люди, которые не знают откуда. Думал про Малинина, про Алтунина, про Шапошникова где-то в Москве.

Думал про Рябова — про то, что он хочет тихо. Просто тихо. Это было человеческое желание, простое и правильное.

Я тоже хотел тихо.

Когда-нибудь.

Семнадцать месяцев.

Глава 8

Тарасов вернулся из санбата в конце апреля.

Я увидел его утром — стоял у блиндажа, разговаривал с Куликом. Нога работала нормально, шёл без хромоты. Но что-то изменилось — не во внешности, в осанке. Что-то стало тише.

Я подошёл.

— Тарасов.

— Товарищ старший лейтенант.

— Как нога?

— Нормально. Зажило.

Я смотрел на него секунду.

— Кулик, — сказал я. — Отойди.

Кулик отошёл. Я смотрел на Тарасова. Он смотрел на меня — без вызова, без той горячей энергии, которая всегда была в нём ближе к поверхности, чем нужно.

— Огурцов говорил мне, что ты злишься на себя, — сказал я.

— Говорил.

— Что решил?

— Что поторопился, — сказал он. — Что буду медленнее.

— Медленнее — это не точное слово, — сказал я. — Точное — внимательнее к моменту. Ты шёл правильно, темп правильный. Но вошёл в траншею раньше, чем я сказал. На три секунды раньше.

— Знаю.

— Три секунды — это осколок.

— Знаю, — повторил он.

— Хорошо, что знаешь, — сказал я. — Это значит — в следующий раз будешь ждать три секунды.

Он смотрел на меня.

— Вы не ругаетесь.

— Незачем, — сказал я. — Ты всё уже сделал за меня. — Пауза. — Рад, что вернулся.

Это последнее я сказал просто, без театра. Он принял так же.

— Спасибо, — сказал он. И пошёл к своему отделению.

Огурцов стоял в стороне, смотрел.

— Видел? — спросил я, подходя.

— Видел, — сказал он.

— Ты был прав. Стал осторожнее.

— Я говорил.

— Говорил.

Он помолчал.

— Ларин.

— Да.

— Сегодня приедет Кратов.

Я посмотрел на него.

— Откуда знаешь?

— Старшина сказал. Связной приезжал утром — привёз бумаги для Рябова. Один из бумаг — уведомление об инспекционной проверке личного состава. Особый отдел.

— Рябов знает?

— Рябов знает, — сказал Огурцов. — Вышел и ничего не сказал. Значит — ждёт.

Это был его метод: Рябов не предупреждал о неприятном заранее, если предупреждение ничего не меняло. Просто ждал момента. Это было правильно — лишнее ожидание хуже самого события.

— Хорошо, — сказал я.

— Хорошо? — переспросил Огурцов.

— Что знаю заранее, — объяснил я. — Лучше, чем внезапно.

Огурцов думал.

— Ларин.

— Да.

— Ты боишься Кратова?

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что у него нет ничего конкретного, — сказал я. — Два раза приходил, два раза уходил ни с чем. Сейчас будет третий.

— Третий может быть другим.

— Может, — согласился я. — Но не потому что у него появилось что-то новое. А потому что он злится.

— Злой человек с полномочиями — это опасно.

— Злой человек с полномочиями, который не может найти конкретного нарушения —