Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Откуда ты знаешь?

— Догадываюсь.

Он помолчал.

— Применяют. На участке семьдесят восьмой дивизии, севернее. Две недели назад. — Пауза. — Работает.

Я узнал детали через неделю — не от Рябова, от Дёмина.

У Дёмина был свой способ получать информацию: он разговаривал с людьми. Не выспрашивал — просто разговаривал, и люди сами рассказывали. Это был особый талант — казаться тем, с кем хочется говорить.

— Слышал, — сказал он однажды вечером, присев рядом.

— Что слышал?

— Про схему обороны. Говорят — в семьдесят восьмой применили что-то новое. Немцы три раза атаковали — три раза захлебнулись. Потери у нас — минимальные.

— Что именно применили?

— Опорные пункты вместо линии, — сказал Дёмин. — Каждый держится независимо. Немцы прорываются между ними — а пункты продолжают работать, простреливают пространство.

Я слушал. Слово в слово — то, что я объяснял Малинину.

— Кто придумал? — спросил я.

— Говорят — из штаба армии пришло.

— Из штаба армии.

— Так говорят, — сказал Дёмин. И посмотрел на меня — внимательно, чуть дольше, чем требовалось. — Ларин.

— Да.

— Это твоя схема.

Не вопрос.

— Почему так думаешь?

— Потому что ты мне объяснял именно это в феврале. До того, как в семьдесят восьмой применили, — сказал он. — И потому что ты ездил в штаб армии в марте. И потому что умею считать.

Я смотрел на него.

— Дёмин.

— Да.

— Ты умеешь молчать?

— Умею, — сказал он. — Лучше, чем говорить.

— Тогда — хорошо. Это важно.

— Понял, — сказал он. Встал. — Ларин.

— Да.

— Если это работает в семьдесят восьмой — нужно везде. Не только у нас.

— Знаю, — сказал я. — Именно для этого и писал.

Он кивнул. Ушёл.

Рябов сказал мне про схему вечером того же дня.

Мы сидели за ужином — я, Рябов, Огурцов. Еда была не слишком хорошая: перловка и что-то, что раньше было мясом. Ели молча.

Потом Рябов сказал, не поднимая взгляда от миски:

— Слышал про семьдесят восьмую?

— Слышал.

— И что думаешь?

— Думаю — правильно применили.

— Правильно, — согласился он. — Три атаки отбили с минимальными потерями. Малинин, говорят, доволен.

— Это хорошо.

— Хорошо, — согласился Рябов. — Ты доволен?

Я думал секунду.

— Доволен, что работает, — сказал я. — Не доволен, что не везде ещё.

— Будет везде, — сказал Рябов. — Такие вещи расходятся медленно, но расходятся. — Он поднял взгляд. — Ты понимаешь, что это значит?

— Что значит?

— Что твоя мысль теперь живёт отдельно от тебя, — сказал он. — Её будут применять люди, которые не знают, кто придумал. Называть по-разному. Добавлять своё. — Пауза. — Это то, что ты хотел?

Я думал.

— Да, — сказал я. — Именно это.

— Почему не хотел авторство?

— Потому что авторство — это слово, — сказал я. — Результат — это дело. Мне нужен результат.

Рябов смотрел на меня.

— Ты думаешь как человек, которому не нужна слава.

— Мне нужно, чтобы схема работала, — сказал я. — Слава не делает её работать лучше.

— Хорошо сказано, — сказал Рябов.

Огурцов слушал молча. Потом сказал:

— А мне нравится, что знаю.

— Что знаешь? — спросил я.

— Что это ты придумал. Что в семьдесят восьмой по твоей схеме. — Пауза. — Это приятно — знать, когда что-то хорошее и знаешь откуда.

Рябов посмотрел на него.

— Огурцов, — сказал он. — Ты иногда говоришь умно.

— Иногда, — согласился Огурцов. — Стараюсь редко, чтобы не надоедать.

Рябов засмеялся — снова, как тогда с картошкой. Коротко, тихо. Это было хорошо.

Через две недели после разговора с Дёминым пришла записка от Малинина.

Не официальная бумага — записка, на полстраницы карандашом. Рябов передал её мне без слов, просто протянул.

Я читал.

Малинин писал: доклад получен, прочитан дважды. Схема передана в оперативный отдел Генштаба — не как предложение, как материал для изучения. Это разница: предложение можно отклонить, материал изучают. Дополнительных действий от Ларина не требуется.

Последняя строчка: «Продолжайте работать. Это важнее документов.»

Я сложил записку, убрал в карман.

— Что пишет? — спросил Рябов.

— Что схема в Генштабе.

Рябов кивнул — ровно, без удивления.

— Ожидаемо.

— Ожидал?

— Малинин не тратит время на вещи, которые не идут дальше него, — сказал Рябов. — Если взял — значит, пошло.

— Ты снова знаешь про Малинина больше, чем говоришь.

— Снова, — согласился он.

Я смотрел на него.

— Рябов. Откуда у тебя все эти каналы?

Он думал секунду. Потом сказал — как будто решил что-то для себя:

— Я служу с двадцать четвёртого года. Восемнадцать лет. За это время люди, с которыми служил, поднялись. Некоторые — высоко. Я держу с ними связь. Не потому что нужно что-то — просто держу. Это потом оказывается полезным.

— Это умно.

— Это естественно, — поправил он. — Умно — это когда специально. Я не специально. Просто — люди.

Я думал о Капустине, о Сереброве, о Зуеве. О том, как они писали документы не потому что так положено, а потому что так правильно. Рябов делал то же самое — только через людей, а не через бумаги.

Разные методы, одна идея.

Огурцов был ранен в апреле.

Не тяжело — пуля вскользь по предплечью, глубокая царапина по меркам войны. Но крови было много, и его отправили в санбат на несколько дней.

Я пришёл на следующий день.

Санбат располагался в трёх километрах от позиций — большая изба, набитая до отказа. Огурцов лежал в углу, рука перебинтована, смотрел в потолок.

— Живой, — сказал я, садясь рядом.

— Живой, — сказал он. — Неудобно.

— Рука болит?

— Не особо. Неудобно лежать без дела.

— Несколько дней.

— Знаю. — Пауза. — Ларин.

— Да.

— Что там в батальоне?

— Нормально. Дёмин справляется.

— Дёмин хороший, — сказал Огурцов. — Я не сразу понял.

— Я сразу понял.

— Ты всегда сразу понимаешь.

— Не всегда, — сказал я.

— Часто, — поправил он. — Ладно. — Помолчал. — Ларин.

— Да.

— Схема в Генштабе — ты доволен?

— Рябов рассказал?

— Рябов сказал коротко. Остальное — Дёмин.

— Доволен, — сказал я.

— Почему коротко?

— Потому что доволен именно этим — что схема работает. Остальное несущественно.

Огурцов смотрел в потолок.

— Я думал о тебе ночью, — сказал он.

— О чём думал?

— О том, что ты делаешь всё это — схемы, доклады, документы — и не просишь ничего взамен.

— Взамен получаю звание и продвижение.

— Это не то, что ты ищешь, — сказал он. — Это побочный продукт. Ты ищешь что-то другое.

Я смотрел на него.

— Что ищу?

Он думал долго.

— Не знаю как назвать, — сказал он. — Что-то вроде — чтобы всё это имело смысл. Чтобы было меньше того, что в твоей тетради. — Пауза. — Это правда?

Я молчал секунду.

— Правда, — сказал я.

— Тогда понятно, — сказал он. И замолчал.

Мы сидели молча несколько минут. В санбате кашляли, разговаривали — обычные звуки того места, где люди выздоравливают.

— Огурцов, — сказал я.