Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

Рябов собрал нас вечером перед атакой.

— Приказ стандартный, — сказал он. — Но я хочу слышать мнения. Ларин?

— Слева от деревни — овраг, — сказал я. — Мелкий, но достаточный, чтобы по нему подойти к немецким траншеям с фланга. Если один взвод уйдёт по оврагу ещё ночью — утром они будут в пятидесяти метрах от левого фланга немецкой обороны. Когда начнётся основная атака — ударят с фланга одновременно.

— Кто пойдёт по оврагу?

— Мой взвод.

— Твой взвод уже делал это под Шелково, — сказал Рябов.

— Потому что умеет.

Лещенко кивнул из своего угла — молча, как всегда.

— Зверев не санкционирует, — сказал Воскобойников.

— Зверев не будет знать, — сказал Рябов. — Я напишу в приказе: взвод Ларина обеспечивает фланговое охранение. Это не ложь — он охраняет фланг изнутри.

Воскобойников смотрел на него.

— Это рискованно для вас.

— Всё рискованно, — сказал Рябов. Его любимый ответ. — Ларин, выходите в два ночи. Основная атака — шесть утра.

Мы выходили в два.

Дёмин шёл рядом. Я взял его специально — он знал ночные марши, у него было то качество, которое я называл про себя «тёмное зрение»: умел замечать изменения в темноте раньше, чем они становились очевидны.

— Дёмин, — сказал я тихо на марше.

— Да.

— Ты предложил идею с овражным подходом.

— Вы развили.

— Нет. Ты предложил — я только оформил. — Пауза. — Говори чаще.

Он шёл молча секунду.

— Я привык, что командиры не спрашивают, — сказал он.

— Я спрашиваю.

— Вижу.

— Тогда говори.

Он кивнул в темноте. Я не видел — почувствовал по тому, как изменилось его дыхание.

Овраг нашли через полчаса. Неглубокий, метра полтора, дно промёрзшее. Идти можно, только тихо — мёрзлая земля звенит под ногами как стекло. Я пустил людей по одному, с интервалом десять метров.

Шли два часа.

В четыре утра вышли на позицию — пятьдесят метров от левого фланга немецких траншей, в густом кустарнике. Легли. Ждали.

Холодно было до такой степени, что это перестало быть неприятностью и стало просто фактом. Минус двадцать восемь — я определил по тому, как прихватывало пальцы даже в рукавицах. Люди лежали молча. Тарасов рядом со мной — он напросился, я не стал отказывать. В нём было много энергии, и лучше было направить её в дело, чем оставить в лагере.

В начале шестого я тихо прошёл по цепочке — проверить.

Кулик лежал у правого края, смотрел в сторону немецких траншей. Нормально. Дёмин — в центре, спокоен. Тарасов — слева, пальцы несут приклад правильно. Хорошо.

Огурцов лежал последним в цепочке.

— Как? — спросил я.

— Холодно, — сказал он шёпотом.

— Терпишь.

— Терплю. — Пауза. — Ларин.

— Да.

— Когда это кончится — я возьму отпуск.

— После войны, — сказал я.

— Именно, — сказал он. — Возьму отпуск и поеду домой. Посмотрю на корову.

— Маруська, — вспомнил я.

— Маруська. Если живая ещё.

— Живая, — сказал я. Не знал — просто сказал.

— Хорошо, — сказал Огурцов. И снова уставился в темноту.

В шесть ровно загрохотали два орудия.

Пятнадцать минут артподготовки — снова. За это время я поднял взвод из кустарника и вывел поближе к траншеям — метров на двадцать пять. Немцы в это время прятались от снарядов, не смотрели.

В шесть пятнадцать — тишина. Три секунды, пока немцы выбирались из укрытий.

Основная атака пошла с востока — я слышал по выстрелам.

— Вперёд, — сказал я.

Мы ударили с фланга.

Двадцать пять метров — это секунды бега. Немцы ещё не успели развернуть пулемёты в нашу сторону, когда мы были уже в траншее.

Траншейный бой — это отдельная работа. Узко, шумно, близко. Граната в один конец, потом идёшь следом. Кулик работал хорошо — методично, без лишнего движения. Тарасов слишком горячился, но энергии хватало на троих. Дёмин — точно, как я и знал.

Огурцов прикрывал выход из траншеи — если кто-то побежит, он остановит.

Левый фланг немецкой обороны рассыпался за двенадцать минут.

Основная атака добила остальное.

Петрово взяли к восьми утра.

Потери нашего батальона — двадцать три человека. Меньше, чем в Шелково. Это было хорошо.

Мой взвод — трое раненых. Один серьёзно: Тарасов, осколок в бедро, сам идти не мог. Убитых не было.

Я сидел у стены одной из немецких траншей и записывал в тетрадь.

Не имена убитых — в этот раз было что-то другое. Я записывал схему атаки: как шли по оврагу, как выходили на позицию, что сработало, что можно было сделать быстрее. Это тоже стало привычкой — разбирать каждый бой сразу, пока свежо.

Дёмин подошёл, сел рядом.

— Записываете?

— Записываю.

— Зачем?

— Потому что то, что не записано — не существует, — сказал я. Зуевская фраза. Она сидела во мне крепко.

Дёмин смотрел на тетрадь.

— Это схема атаки?

— Да. Что работало, что нет.

— Тарасов вошёл в траншею раньше, чем нужно было, — сказал Дёмин. — Поэтому и осколок.

— Знаю. Это тоже запишу.

— Ему скажете?

— Скажу, когда вернётся из санбата, — сказал я. — Прямо и без лишних слов. Он поймёт.

Дёмин помолчал.

— Ларин.

— Да.

— Вы каждый раз после боя что-нибудь пишете?

— Каждый раз.

— С июня?

— С июня.

— Тетрадей много?

— Три, — сказал я. — Эта — четвёртая начата.

Он смотрел на меня с тем особым выражением, которое я видел у него редко — когда что-то удивляло его по-настоящему.

— Вы очень странный командир, — сказал он.

— Говорили мне, — согласился я.

— Нет, я серьёзно, — сказал он. — Я служу с двадцать восьмого года. Много командиров видел. Вы — другой.

— Чем?

— Вы думаете о людях как об инструменте, — сказал он. — Но при этом — не как о расходнике. Это редко совмещается.

Я посмотрел на него.

— Продолжай, — сказал я.

— Большинство командиров либо думают о людях как о расходнике — тогда они эффективны, но цена высокая. Либо думают о людях как о ценности — тогда они добрые, но часто медлят. Вы — и то, и то. Это странно.

— Это не странно, — сказал я. — Это просто понимание, что плохой инструмент — это убитый человек. Хороший инструмент — живой и умелый. Поэтому выгоднее держать живым.

Дёмин думал.

— Это очень холодное объяснение.

— Холодное, — согласился я. — Но оно ведёт к тому же результату, что и тёплое. А иногда — лучше.

Он молчал долго.

— Ладно, — сказал он наконец. — Принял.

Встал, пошёл к своему отделению.

Я смотрел ему вслед и думал: вот человек, который принимает объяснения, которые ему не нравятся, если они логичны. Это редкость. Дёмин стоил трёх Тарасовых по части мышления — и Тарасова по части действия