Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Знаю, — сказал Рябов. — Молчи пока.

Он думал ещё минуту. Потом поднял взгляд.

— Я выйду с этим на Зверева, — сказал он. — Предложу как альтернативу лобовой. Если откажет — выполняем приказ. Если разрешит — делаем так.

— Зверев откажет, — сказал Воскобойников.

— Может, — согласился Рябов. — Но я обязан предложить.

Зверев отказал в тот же день, к вечеру.

Рябов вернулся с совещания в штабе полка и сказал:

— Приказ остаётся. Лобовая в шесть утра. Зверев сказал — нестандартные манёвры нарушают взаимодействие с соседями.

— Соседи делают то же самое? — спросил я.

— То же самое.

— Тогда нестандартный манёвр нарушил бы взаимодействие только в том смысле, что мы потеряли бы меньше, — сказал я.

Рябов посмотрел на меня.

— Ларин.

— Да.

— Я слышу, что ты думаешь. Я думаю то же самое. Но приказ есть приказ. — Пауза. — Что можешь сделать в рамках приказа?

Это был правильный вопрос. Лобовая атака — задача. В рамках задачи есть пространство для решений.

Я думал.

— Взвод пойдёт не в первой волне, — сказал я. — Пустим вперёд тех, кто ведёт себя хуже всего под огнём — не трусов, а тех, кто паникует и ломает строй. Их место в первой волне, где хаос в любом случае. Мои люди — во второй. В первой волне всё перемешается, немцы сосредоточатся на ней. Вторая волна идёт в образовавшийся беспорядок немецкого огня.

— Это жестоко, — сказал Воскобойников. Он присутствовал при разговоре — Рябов его не отпускал.

— Это арифметика, — сказал я. — Первая волна потеряет много в любом случае — приказ лобовой. Я не могу этого изменить. Но могу сделать так, чтобы мои сорок три человека дошли.

Рябов молчал.

— Это в рамках твоих полномочий, — сказал он наконец. — Я не возражаю.

— И ещё, — сказал я. — Перед атакой нужно выявить немецкие пулемётные точки точнее. Разведка говорит — два гнезда. Мне нужно знать где они точно, до метра. Ночью перед атакой — один человек, тихо.

— Сам пойдёшь?

— Сам.

Рябов смотрел на меня.

— Каждый раз, когда нужно сделать что-то опасное в одиночку — ты идёшь сам.

— Я умею это лучше других.

— Может, — сказал он. — Но ты командир взвода. Если тебя убьют ночью перед атакой — взвод идёт в атаку без командира.

— Не убьют, — сказал я.

— Это не аргумент.

— Тогда аргумент другой: если я не знаю точно где пулемёты — взвод идёт вслепую. Это хуже, чем риск ночной разведки.

Рябов думал.

— Хорошо, — сказал он. — Но берёшь Огурцова.

— Огурцов нужен в атаке как командир—

— Берёшь Огурцова, — повторил Рябов. Голосом, который не обсуждался.

— Хорошо, — сказал я.

Огурцов воспринял новость без видимых эмоций.

— Ночью, — сказал он.

— В два. Атака в шесть. Нужно найти пулемётные точки и вернуться до рассвета.

— Далеко?

— Километр до позиций. Потом — смотреть.

— Мороз ночью будет двадцать пять.

— Будет.

Он думал секунду.

— Ладно, — сказал он. — В два так в два.

Я посмотрел на него.

— Семён.

— Да.

— Ты мог бы сказать «зачем нам самим, пошли кого-нибудь другого».

— Мог, — согласился он. — Но ты бы пошёл сам. Тогда смысл в чём?

— В том, что один — хуже, чем двое.

— Вот именно, — сказал он. — Поэтому я иду.

Это была его логика — простая, без украшений. Я иду, потому что ты пойдёшь, а одному хуже. Никакого героизма, никаких речей. Просто арифметика.

Я ценил это в нём больше, чем умел выразить словами.

В два ночи мы вышли.

Мороз был именно двадцать пять — я определял по тому, как воздух входил в лёгкие: не просто холодный, а с режущим краем. Снег скрипел под ногами, и это было плохо — скрип в морозную ночь слышен далеко. Мы шли медленно, выбирая где наст плотнее.

Немецкие позиции я знал по карте. Деревня Шелково — хаты по обе стороны дороги, колодец на въезде. Немцы держали крайние хаты как огневые точки, это стандартная схема. Пулемётные гнёзда — по данным разведки — правый и левый фланг въезда.

Нам нужно было подтвердить и уточнить.

Шли параллельно дороге, метров сто правее, лесополосой. Огурцов шёл вторым — дистанция три метра, как всегда. Я слышал его дыхание только когда оборачивался.

На опушке лесополосы залегли.

Деревня в двухстах метрах. Огни почти нет — немцы соблюдали светомаскировку. Но в двух местах, на флангах деревни, угадывались позиции: небольшие снежные брустверы, нетипичные для пейзажа.

Я смотрел двадцать минут.

Правый фланг — пулемётное гнездо примерно там, куда указывала разведка. Но не в крайней хате — за хатой, в огороде. Это меняло угол обстрела: они прикрывали поле правее, чем мы предполагали. Значит, правый фланг нашей атаки — более уязвимый, чем левый.

Левый фланг — разведка говорила: пулемётное гнездо у колодца. Я смотрел — не у колодца. Левее, у поваленного дерева. Это давало им более широкий сектор, но слепое пятно прямо по центру подхода.

Центр — уязвим. Если первая волна пойдёт по центру и достаточно быстро — у них будет несколько секунд до того, как пулемёты развернутся.

Я запомнил. Тронул Огурцова за плечо — уходим.

Возвращались тем же путём.

Огурцов шёл рядом — ближе, чем обычно, потому что на обратном пути можно было разговаривать тихо.

— Нашёл? — спросил он.

— Нашёл. Они не там, где думали.

— Лучше или хуже?

— По-другому, — сказал я. — Центр открытее, чем казалось. Правый фланг хуже.

Огурцов думал.

— Это можно использовать.

— Можно. Если пустить первую волну по центру — у неё есть шанс добежать до деревни раньше, чем пулемёты развернутся.

— А вторая волна?

— Вторая идёт через брешь, которую пробьёт первая.

— Первая потеряет много.

— Потеряет, — согласился я. — Но меньше, чем если по флангам. Центр — это шанс. Фланги — нет.

Огурцов шёл и молчал.

— Ларин.

— Да.

— Ты думаешь о людях в первой волне.

— Думаю.

— Их мы не спасём.

— Не спасём всех, — сказал я. — Но центральный подход даёт им больше шанса, чем фланговый. Это всё, что я могу.

— Это не очень много.

— Знаю, — сказал я.

Мы шли молча ещё несколько минут.

— Ларин.

— Да.

— Ты всегда так считаешь? Кого спасти, кого нет?

Я думал секунду.

— Я считаю, где риск меньше, — сказал я. — Это не то же самое, что решать кому жить.

— Разница тонкая.

— Разница принципиальная, — сказал я. — Я не решаю за людей. Я ищу путь, где их меньше погибнет. Это работа командира.

Огурцов думал долго. Потом сказал:

— Ладно. Принял.

Мы вернулись в лагерь в начале пятого. До атаки оставался час.

Рябова я нашёл в штабном блиндаже — он не спал, сидел с картой.

Я