Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

Разные люди. Оба нужны.

Зверев приехал к полудню.

Не ко мне — к Рябову. Я видел из-за угла, как они разговаривали у штабного блиндажа. Зверев говорил, Рябов слушал. Выражение лица у Рябова было такое, каким бывает у человека, который принял удар и стоит прямо не потому что не больно, а потому что решил стоять.

Потом Зверев уехал.

Рябов нашёл меня вечером.

— Он видел мой приказ о «фланговом охранении», — сказал он.

— И?

— Сказал, что это формальное нарушение субординации. Что я должен был согласовать.

— Вы согласовали с командиром батальона.

— Именно это я ему и сказал, — сказал Рябов. — Он сказал: в следующий раз — отстраню.

Я смотрел на него.

— Он может?

— Может, — сказал Рябов. — Если захочет. Пока не захотел — потому что результат хороший. Двадцать три потери против шестидесяти расчётных.

— Следующий раз будет хуже, — сказал я. — Он не отступит.

— Я знаю, — сказал Рябов. — Поэтому предупреждаю.

— Что делать?

Он думал секунду.

— Ничего, — сказал он. — Работать как работаешь. Я прикрою сколько смогу. Когда не смогу — скажу заранее.

— Рябов.

— Да.

— Вы рискуете из-за меня.

— Нет, — сказал он. — Я рискую из-за двадцати трёх потерь вместо шестидесяти. Ты просто способ это сделать.

Я смотрел на него.

— Это холодное объяснение.

— Всегда, — сказал он. — Ложись спать. Завтра рано.

Огурцов нашёл меня, когда я уже почти засыпал.

— Ларин.

— Да.

— Тарасова забрали в санбат. Он спрашивал — долго ли.

— Осколок из мышцы вынут. Недели три, может меньше.

— Он злится.

— На кого?

— На себя, — сказал Огурцов. — Говорит: поторопился.

— Правда поторопился.

— Я ему так и сказал.

— И?

— Он согласился. Потом спросил: Ларин знает? Я говорю — знает. Он говорит: скажите, что исправлюсь. Я говорю: скажу.

Я смотрел в потолок блиндажа.

— Скажи ему: верю.

— Скажу.

Огурцов помолчал.

— Ларин.

— Да.

— Сегодня было хорошо.

— Тарасов в санбате.

— Тарасов живой, — сказал Огурцов. — Это хорошо. Мог не быть.

Я думал.

— Хорошо, — согласился я. — Но в тетради — трое раненых.

— Ты записываешь раненых тоже?

— Записываю.

— Зачем?

— Потому что раненый — это тот, кого не уберёг полностью, — сказал я. — Убитый — не уберёг совсем. Разница есть, но в одну сторону.

Огурцов молчал секунду.

— Ты слишком строг к себе.

— Нет, — сказал я. — В самый раз.

Он ещё помолчал.

— Ларин.

— Да.

— Кулик спрашивал — когда следующее наступление.

— Через неделю, наверное.

— Он говорит: взвод готов.

Я думал секунду.

— Скажи ему — я знаю. И что готов — хорошо. Но пусть помнит: каждый бой — отдельный. Готовность с прошлого не переносится.

Огурцов думал.

— Это умно.

— Это практично, — поправил я.

— Одно и то же, — сказал Огурцов. И ушёл.

Я лежал и думал о Звереве.

Конфликт с ним был неизбежен — я понимал это с первого дня. Не потому что я плохой подчинённый. А потому что есть тип командиров, для которых главное — порядок подчинения, а не результат. Для них правильный приказ, выполненный с большими потерями, лучше, чем неправильный приказ, выполненный с малыми. Потому что первое — это система, второе — самоуправство.

Я не соглашался с этой логикой. И никогда не соглашусь.

Рябов говорил: прикрою сколько смогу. Это было важно. Рябов понимал разницу между системой и результатом — и выбирал результат, прикрывая это системными формулировками. «Фланговое охранение.» Умно.

Но Зверев становился злее.

Я думал: сколько у нас времени до открытого столкновения. Не знал. Но чувствовал — недолго.

Пока Рябов рядом — можно работать.

Когда Рябова не будет рядом — придётся думать иначе.

Эта мысль пришла сама, без предупреждения. Я не понял сначала, откуда она. Потом понял: Рябов сказал вчера — «война, это не про победу, это про то, кем останешься после». Сказал так, как говорят люди, которые думают о себе в прошедшем времени.

Я отогнал эту мысль.

Не потому что боялся думать о плохом — я думал о плохом методично, это часть работы. А потому что сейчас думать об этом было не время. Сейчас — взвод, Зверев, следующая атака.

Тетрадь лежала рядом.

Я открыл, перелистнул. В начале первая запись — «Сорок второй год. Первая неделя.» Потом имена: Захаров. Потом разборы боёв. Потом снова имена: ещё двое из Шелково, которых я записал потом, задним числом.

Сейчас: трое раненых из Петрово. Тарасов, Евсеев, Сомов.

Я закрыл тетрадь.

Шесть имён за две недели. Это меньше, чем если бы действовали по приказу Зверева — я знал это, я считал. Но шесть — это шесть.

Каждое имя — это что-то, что можно было сделать чуть иначе.

Или нет.

Не всегда знаешь.

Именно поэтому и записываешь.

Глава 6

Приказ пришёл в первых числах марта.

Не устный, не через Рябова — официальный, на бумаге, с печатью штаба армии. Лейтенанту Ларину С. И. надлежало явиться в оперативный отдел штаба армии к полковнику Малинину не позднее десятого марта. Причина: «обсуждение тактических вопросов». Это была мягкая формулировка для чего-то, о чём не пишут в приказах прямо.

Рябов держал бумагу в руках и смотрел на неё дольше, чем требовалось для чтения.

— Малинин, — сказал он.

— Да.

— Начальник оперативного отдела штаба армии, — сказал он. — Не разведотдела, не особого. Оперативного.

— Понимаю.

— Это другой уровень, чем раньше.

— Понимаю и это.

Рябов положил бумагу на стол. Посмотрел на меня — с тем выражением, которое бывает у него, когда он думает о чём-то, что ему не вполне нравится, но что он принимает как факт.

— Ты знаешь, откуда это?

— Догадываюсь, — сказал я.

— Шапошников?

Я посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь про Шапошникова?

— Говорю же — у меня есть каналы, — сказал Рябов. — Алтунин ездил в Москву в январе. С папкой. Папка — о ком-то из нашего фронта. — Пауза. — Не сложно сложить.

— Сложно, — сказал я. — Большинство не сложили бы.

— Я не большинство, — сказал он просто.

Я смотрел на него. Рябов продолжал меня удивлять — тихо, без театра. Он знал больше, чем показывал, и показывал именно столько, сколько нужно для работы.

— Что тебе от меня нужно? — спросил я.

— Ничего, — сказал он. — Просто говорю: езжай. Говори всё, что думаешь. Малинин умеет слушать — я с ним пересекался однажды. Он не тот, кто ищет ошибки. Он ищет правильное.

— Хорошо.

— И ещё, — сказал он. — Капустин отправил ему документ.

Я остановился.

— Когда?

— В феврале. Через связного. Я знаю, потому что Капустин предупредил меня — вдруг спросят с нашей стороны. — Рябов посмотрел на меня внимательно. — Ты знал про этот документ?

— Знал, что он его