Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

Рябов перешёл последним — я видел это с берега. Он шёл спокойно, не торопясь, как ходят люди, которые знают, что успевают. На середине реки обернулся — посмотрел на западный берег. Секунду стоял. Потом пошёл дальше.

Я не знал, о чём он думал в тот момент. Но запомнил этот жест: обернулся, посмотрел, пошёл. Это было что-то личное — не для меня, не для кого-то. Для себя.

Вечером он нашёл меня первым.

— Нормально прошли, — сказал он.

— Нормально, — согласился я.

— Ты видел, как я обернулся.

— Видел.

— Просто хотел запомнить, — сказал он. — Как выглядит.

— Что выглядит?

— Граница, — сказал он. — Та сторона — это то, что мы оставляем. Эта — то, куда идём. Интересно смотреть на такое.

— Граница временная, — сказал я. — Вернёмся.

— Вернёмся, — сказал он. И в голосе было что-то, что я не сразу понял. Не сомнение. Что-то другое. Как будто «вернёмся» для него звучало иначе, чем для меня.

Мы не стали развивать тему. Сели у огня, поели молча. Это было хорошее молчание — из тех, что дают больше, чем слова.

Когда он уходил спать, я сказал:

— Рябов.

— Да?

— Ты сказал тогда — ты останешься тем, кем надо. Это про меня.

— Про тебя.

— А ты?

Долгая пауза.

— Посмотрим, — сказал он. И ушёл.

Это «посмотрим» я держал в голове долго. Не потому что было тревожным — Рябов не был тревожным человеком и слова не произносил для тревоги. Просто «посмотрим» — это не то, что говорит человек, уверенный в продолжении. Это то, что говорит человек, который честен с собой.

Рябов был честен с собой всегда.

Я записал в тетради в тот вечер не имя — просто дату и одну строчку: «Дон. Рябов сказал — посмотрим.» Это было первый раз, когда я записывал что-то кроме имён убитых. Не знал зачем. Просто — надо было записать.

Потом закрыл тетрадь.

Двадцать семь имён и одна строчка про живого.

Глава 12

Переправа через Дон на следующем участке была другой.

Не организованной, не штабной — стихийной. Немцы ударили раньше, чем ожидали. Понтонный мост, который должен был ждать нас в двух километрах ниже по течению, уже горел — авиация накрыла его за час до нашего подхода. Оставался брод — мелкий, но на открытом берегу, простреливаемый.

Рябов оценил ситуацию за минуту.

— Ларин. Берёшь первую и вторую роты, идёшь через брод. Я с третьей прикрываю. Когда вы на том берегу — мы следом.

— Я прикрываю, ты ведёшь, — сказал я.

— Нет.

— Рябов—

— Нет, — повторил он. Голос ровный, без обсуждения. — Ты умеешь водить людей через такое лучше, чем я. Я умею держать позицию. Каждый делает своё.

Это была его логика — чистая, без примесей. Кто что умеет. Я умею вести. Он умеет держать. Спорить с этой логикой было нечем.

— Хорошо, — сказал я.

— Иди. Времени нет.

Я пошёл.

Брод был метров сорок шириной — в самом глубоком месте по грудь, дно каменистое, течение сильное. Немцы простреливали берег, но неточно — дымовая завеса с нашей стороны немного закрывала. Я пустил людей быстро, группами по десять, с интервалом. Кулик вёл первую группу — он шёл в воду не колеблясь, и это задавало темп. Тарасов — вторую. Дёмин — замыкающий на этом берегу, следил за движением.

За спиной гремело — Рябов с третьей ротой держал немцев.

Я переходил последним из первой волны. На середине реки вода была по пояс, течение тянуло влево, дно скользило. Я шёл и слушал стрельбу за спиной — она нарастала. Немцы давили сильнее.

На том берегу я сразу обернулся.

Рябов держал. Это было видно по тому, как немецкий огонь не смещался — значит, их не обходили, они стояли на месте. Третья рота работала правильно.

Я начал переправлять вторую волну.

Это заняло двадцать минут. Двадцать минут, пока Рябов держал с третьей ротой на открытом берегу под нарастающим огнём. Я считал время — смотрел на небо, на тени, на движение людей в воде. Двадцать минут — это долго, когда ждёшь.

Когда последний из второй волны вышел на берег, я крикнул Дёмину:

— Сигнал Рябову — отходите.

Дёмин дал сигнал — условленный, три красных ракеты.

Третья рота начала отходить к броду.

Я стоял на берегу и смотрел. Видел, как они движутся — организованно, прикрывая друг друга, перекатами. Рябов умел организовать отход — это была его работа, и он делал её правильно.

Они входили в воду группами. Первые уже были на середине реки. Огонь за ними не стихал — немцы выходили к берегу.

Рябов шёл последним.

Я видел его — он стоял у кромки воды, пропускал своих людей. Смотрел за тем, чтобы все вошли. Это была его привычка — последним. Так же, как он был последним при любой переправе, любом отходе. Всегда последним.

Когда предпоследний боец вошёл в воду, Рябов шагнул следом.

Выстрел я услышал — один, чёткий, на фоне общего шума. Это был хороший выстрел — не случайный осколок, не рикошет. Пуля.

Рябов не упал сразу. Сделал ещё шаг, вошёл в воду по колено. Потом осел — медленно, как оседают люди, которые теряют управление телом постепенно.

Я был в воде раньше, чем успел подумать.

Добежал до него — точнее, добрался, течение мешало. Он полулежал у кромки воды, голова на берегу, ноги в реке. Рот открыт, дышит — неровно, с усилием. Глаза открыты, смотрят на меня.

— Рябов.

— Да, — сказал он. Тихо, но отчётливо.

— Держись. Сейчас вытащим.

— Не надо торопиться, — сказал он. Голос был спокойный. Не из последних сил — просто спокойный.

Огурцов оказался рядом — когда он успел войти в воду, я не заметил. Дёмин тоже — с другой стороны. Мы держали Рябова, не давали сползти в реку.

Я смотрел на рану. Грудь, правая сторона. Кровь шла быстро — слишком быстро. Это было не то, что можно было остановить перевязкой у воды.

Рябов смотрел на небо. Потом перевёл взгляд на меня.

— Ларин.

— Здесь.

— Справишься.

— Справлюсь, — сказал я.

— Нет, — сказал он. — Я не спрашиваю. Говорю. Справишься.

Я молчал.

— Ты всегда знал больше нас всех, — сказал он. Медленно, с паузами между словами — не потому что терял сознание, а потому что говорил точно, не торопясь. — Я не знал откуда. Теперь неважно. Важно — что знал и использовал правильно.

— Рябов.

— Дай сказать.

Я замолчал.

— Дёмин готов, — сказал он. — Огурцов рядом. Петров вырос. — Пауза. — Хорошие люди. Держи их.