Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Хорошо сказал, — произнёс я.

— Вы думаете так же?

— Думаю, — сказал я. — Стараюсь, чтобы каждый день был похож на то, каким должен быть конец. Тогда конец не страшный — просто ещё один день.

Тарасов думал.

— Это сложно.

— Сложно, — согласился я. — Но чем дольше так живёшь, тем проще.

Он кивнул и отошёл.

Через час я дал команду выдвигаться.

Батальон поднялся — слаженно, без суеты. Это было результатом месяцев работы: люди знали, что делать, без дополнительных объяснений. Дёмин занял своё место в колонне, Кулик — своё, Тарасов — своё. Огурцов шёл рядом со мной — как всегда, в трёх метрах.

Мы шли на восток.

Я шёл и думал о том, что теперь я командир батальона де-факто — не де-юре, это придёт позже, через приказ. Но по факту — батальон мой. Рябов доверил его мне не словами, а всем, что говорил и делал последние месяцы. Это был длинный разговор о том, как командовать — и последняя часть этого разговора произошла у реки за несколько часов до его гибели.

Он знал, что делает.

Рябов всегда знал, что делает.

Огурцов шёл рядом и молчал. Это было хорошее молчание — то, которое не требует заполнения. Мы шли, и этого было достаточно.

К вечеру я нашёл время снова открыть тетрадь.

Смотрел на страницу с тремя новыми именами. Потом перелистнул на отдельную страницу — ту, где написал про Рябова. Перечитал: «Рябов. Август 1942. Дон. Лучший из тех, кого я знал здесь.»

Добавил одну строчку: «Говорил: важно то, кем останешься после.»

Закрыл тетрадь.

Это была правда, которую стоило держать — не в голове, где она может стереться, а на бумаге, где она будет, пока есть бумага.

Зуев был бы доволен.

Я думал об этом — о Зуеве и о Рябове — и понимал, что они были очень разными людьми. Зуев верил в записанное слово. Рябов верил в правильное действие. Но оба в конечном счёте оставили одно и то же: понимание того, что правильно. Просто разными способами.

Может, это и есть то, что остаётся от людей. Не слова и не поступки сами по себе — а понимание, которое они передали дальше. Которое теперь живёт в тех, кто рядом.

Во мне.

В Огурцове.

В Дёмине, который думает вперёд.

В Тарасове, который хочет, чтобы конец был похож на всё остальное.

В Петрове, которого я не видел уже несколько недель, но который работает — я знал это, чувствовал.

Это не плохое наследство.

Я убрал тетрадь. Лёг на жёсткую землю, закрыл глаза.

Завтра — снова двигаться. Батальон живой. Люди держатся. Дёмин готов принять больше ответственности. Огурцов рядом. Это всё, что нужно для следующего дня.

Четырнадцать месяцев — нет, уже тринадцать.

Считаю от конца. Это помогает.

Глава 13

В Сталинград мы вошли в конце августа.

Не всем батальоном — нас разбросали по разным участкам при переброске. Мне достался участок у завода «Красный Октябрь»: три роты, около ста восьмидесяти человек, из которых примерно половина была из батальона Рябова, остальные — из разных частей, пришитые по ситуации. Такова была логика Сталинграда — части перемешивались, комплектовались заново, шли туда, куда нужно сегодня.

Огурцов был рядом — его я не отдал никому. Дёмин тоже. Кулик и Тарасов держались в зоне видимости.

Петров оказался на другом участке — у «Баррикад», немного севернее. Далеко — в масштабах города, где каждый квартал отдельная война.

Я намеренно не пошёл его искать.

Завод «Красный Октябрь» я увидел впервые в сумерках — огромные цеха, перекрытия, трубы, всё в саже и дыму. Немцы держали западную часть, мы — восточную. Граница проходила примерно посередине главного цеха — там, где стояли заготовительные прессы. Линия фронта шла не по улицам и не по полям — по станкам.

Это было моё.

Я понял это в первые же часы — не умом, а тем внутренним узнаванием, которое бывает, когда оказываешься в среде, которую знаешь лучше других. Городской бой — это особая война: другая логика, другой темп, другая физика пространства. Здесь не работает то, что работает в поле. Здесь каждый метр — отдельное решение.

Немцы это тоже знали. Но знали иначе.

На второй день я собрал командиров — всех, кого успел узнать по имени.

— Слушайте внимательно, — сказал я. — Здесь другие правила. Забудьте про роты и взводы как единицы — здесь единица это три человека. Штурмовая группа: один с автоматом работает первым, двое прикрывают и несут гранаты. Входите в помещение всегда сначала гранатой, потом сами. Никогда не идёте по коридору первыми — сначала граната в дверной проём.

— Своих можем зацепить, — сказал кто-то из незнакомых.

— Своих не будет впереди вас по коридору, — сказал я. — Потому что свои работают параллельными маршрутами. — Я показал на схеме — рисовал прямо на полу пальцем в саже. — Три группы идут одновременно — вот здесь, здесь и здесь. Немцы не могут перекрыть три направления одновременно. Кто-то проходит.

— А кто не проходит?

— Тот держит немцев на месте, — сказал я. — Это тоже работа. Не хуже, чем пройти.

Скептиков меня не беспокоили — бой убедит лучше слов.

Дёмин сидел в углу и не говорил ничего. Потом, когда остальные разошлись, подошёл.

— Вы так воевали раньше? — спросил он. — Штурмовыми группами.

— Похожим образом, — сказал я.

— Где?

— В других местах. Принцип одинаковый везде, где бой в замкнутом пространстве.

— В замкнутом пространстве немецкая броня не работает.

— Именно, — сказал я. — Это главное преимущество городского боя для нас. Они привыкли к открытому полю, к взаимодействию с авиацией и танками. Здесь ни то ни другое не работает. Здесь важно — кто быстрее думает на уровне трёх метров.

— Мы быстрее?

— Мы будем быстрее, — сказал я. — Потому что я вам покажу как.

Дёмин кивнул.

Первый бой за цех случился на третий день.

Немцы попытались расширить свою зону — прощупали нашу позицию у дальней стены. Я ждал этого. Позиции выставил заранее так, чтобы они входили в наш сектор и не знали об этом раньше, чем поздно.

Бой был короткий — минут двадцать. Немцы потеряли двенадцать человек и отошли. Мы — трое раненых, никого убитого.

После я разобрал каждое решение с командирами групп. Не хвалил — разбирал. Где правильно, где можно было лучше, где ошибка, которая на этот раз прошла мимо, а в следующий раз не пройдёт.

Дёмин слушал и иногда добавлял своё. Его наблюдения были