Товарищ военврач - Олег Дмитриев

и подрывов FPV-шек через восемьдесят лет, насмотрелся с избытком. Там, в будущем, эти крылатые убийцы ещё умели и в блиндажи, и в окопы залетать. От миномётного обстрела можно было укрыться под землёй, живым. От высокоточки будущего шансы стать «двухсотым» были близки к ста процентам.

«Положить» мину в окно операционной по навесной траектории было невозможно. От осколков меня защищали стены и мешки в оконных проёмах. Поэтому я продолжал работать и закончил шов. А потом вышел в коридор и велел Рахиму и Толику перенести носилки с раненым со стола в палату. Смотрели на меня и они, и остальные, очень выразительно, конечно.

— Не стоим в проходах, ребята. У нас двери настежь, осколок снаружи прилетит — и привет горячий. Айда глянем, чем перекрыть можно, — кивнул я стоявшему ближе санитару.

Мы вытянули из перевязочной лавку, тяжёлую, как холодильник, и в перерывах между разрывами на улице, уложили поперёк дверного проёма, пристроив сверху одну из снятых с петель дверей. Сомнительная, конечно, вышла городьба, но всё лучше, чем ничего.

Сколько времени длился обстрел, я не заметил. Но навскидку около получаса, судя по часам, висевшим в нашей сортировочной части коридора. То, что время на них еле угадывалось, говорило о том, что вечер уже довольно поздний, и стрелки это предположение подтверждали. Но ночь обещала выдаться тяжёлой.

Так и вышло. Стоило перестать выть проклятому железу снаружи, как санитары тут же выскочили на улицу, и через нашу разобранную баррикаду из двери и лавки, и через развороченный угол дальней палаты. И совсем скоро принесли нам работу. Много работы. Очень много.

Радовало только то, что протокол «КУЛАК» все запомнили на отлично. Знания, полученные и применённые хотя бы раз в боевой обстановке, выжигаются в мозгу, как гравировка по металлу. Больше не радовало ничего.

Старики, женщины и дети. Те, кого в самую последнюю очередь ожидаешь увидеть в военном госпитале. С осколочными ранениями и минно-взрывными травмами. Те, кого представляешь себе на завалинках или у плетней, в поле, у печи, в хлеву возле скотины, а никак не в крови и дерьме на брезенте. С ранениями, смотреть на которые было тяжко даже мне.

В воздухе пахло тяжёлым медным запахом крови и острым — нашатыря. Который, кажется, перестал действовать на медсестёр. Слёз уже не вышибал — они рыдали и без него. Вернуть сознание, перегруженное чужими смертью и болью, спрятавшееся само от себя, резкой вони было не под силу. И «лёгкие», «ходячие», пробирались в указанные мной, Оксаной или Пал Палычем палаты, с ужасом глядя на бледных девчонок в окровавленных халатах и косынках, что сидели у стены с остановившимися взглядами. Орать на них, бить их по щекам, не было ни смысла, ни времени.

Поток прекратился после полуночи. Загорский, вышедший из ординаторской через какое-то время после завершения обстрела, сказал только одну фразу:

— Командуйте, Иван Николаевич.

От него пахло спиртом, но руки не тряслись. И работали мы с ним до рассвета.

— Где? А чего он там делает? — разбудил громкий хриплый голос. В ответ ему звучал шёпот, слов в котором было не разобрать. Но явно встревоженный и злой.

— Понимаю, милая, понимаю всё, сам не ложился, но времени нет у нас. Веди давай!

Тело сказало «я не встану!». Громко, отчётливо, матом. Когда садишься на минуту передохнуть, а открываешь глаза в той же позе, сидя скукожившись на табуретке в углу операционной, но через час — такое случается. Охая и повторяя за телом и мышцами отдельные слова про себя, встал и поковылял к двери на неустойчивых ногах, по которым будто кололи тысячи иголочек.

— Степан Маркович, я здесь! — голос тоже прозвучал, как «отсиженный».

— Палыч вернулся, — в лоб зарядил Горбатюк.

— Проходите, — я подвинулся, чтобы освободить дверной проём, и едва не упал. Он подхватил меня под локоть. Рука была твёрдой, как тиски, но подрагивала.

— Обкладывают, но методично, неторопливо, как привыкли, как на учениях, суки, — зло начал он. — Кольцо сомкнут завтра к обеду, ну, или к утру. Уходить нужно сейчас.

— Понял. Дайте час мне.

— Я-то дам… — он не сдержал вздоха.

— Постараюсь быстрее. Если Евсеича вчера миной не накрыло. Тогда придётся на своих двоих. У кого две пока.

— Шуточки у вас, докторов, тьфу ты, — он нахмурился.

— В том беда, что шуточками тут и не пахнет.

— Да знаю я, Ваня, знаю… Все в один голос говорят, что ты — от Бога врач, что кабы не ты…

— Партия учит, что Бога нет, Степан Маркович. И святых угодников нет. А вот великомученики есть, точно. В палатах с восьмой по четвёртую лежат, — жестко перебил его я, кивнув в сторону коридора. — А из остальных тут только мы да фашисты в лесу. Им плевать, от кого я врач.

— Как думаешь, сколько народу дойдёт до наших? — огорошил он меня вопросом не по профилю. Не про раненых, а вообще.

— Не думаю, товарищ капитан. Это слишком дальний прицел, чтоб о нём думать. У меня дальше «выйти за пределы деревни» планов пока нет, — честно ответил я.

— Молодец, — искренне кивнул он. — Вот так и продолжай. А то горизонт-то, он, сам знаешь, с каждым шагом всё дальше.

— Поэтому наша цель — не горизонт и не то, что за ним, а первый шаг. А за ним — второй, — согласился я.

— Давай, не буду мешать сборам. Помочь, извини, тоже не могу, — развёл он руками.

— Да лишь бы не мешали, — улыбнулся я. Порадовавшись тому, что на его сером в зелень с недосыпа лице, покрытом пылью и сивой щетиной, тоже появилось подобие улыбки. — А бойцы не подведут? Ну, кому придётся с немцами говорить?

— А у тебя, доктор, как с языками? — прищурившись, спросил он.

— Нормально, товарищ капитан. Нас учили их булавками к воротникам пристёгивать, чтоб не западали, пока без сознания раненого тащишь. И я не доктор, — ответил я совершенно спокойно.

— Да тьфу ты ещё раз, — поморщился он. — Я про немецкий!

— А булавке всё равно, Степан Маркович — она вообще английская! — вытаращил я глаза, как исполнительный, но очень недалёкий сержант. И пояснил, дождавшись ухмылки Горбатюка, — В рамках школьной программы знаю, ну и перед отправкой повторяли: хенде хох, аусвайс, нихт шиссен.

— Нихьт, — поправил он, — мягше надо. Это диалект какой-то ихний, я сам не особо в этом, а вот Саня в разведшколе лучшим был, то ли три, то ли аж четыре тех диалекта освоил. Не подведут парни, не робей.

И капитан ушёл, хлопнув мне по плечу.

Не подвёл и завхоз.