Товарищ военврач - Олег Дмитриев

— Не шуми. Сядь вот, отдышись. Вон бутылка стоит, хлебни, но только один глоток! — строго скомандовал я.

Он дисциплинированно опустился на корточки у стены, открыл сперва флакон, а потом глаза пошире. На чёрном лице они смотрелись ярко, контрастно.

— Не смотри на меня, давай: один глоток, и задержать дыхание!

Боец послушался. Отхлебнул, зажмурился, из глаз брызнули слёзы. Вспомнился бессмертный роман Булгакова: «Помилуйте, это чистый спирт!». Пока он пробовал проморгаться и отдышаться, я успел добежать и вернуться из операционной. Как бывает при спешных сборах, захватили не всё, но сейчас это было очень кстати. Толстую иголку и пластырь удалось найти.

Обработать раны, наложить окклюзионные повязки-нашлёпки, проклеивая по периметру. Прощупать верхний край ребра. Примериться и воткнуть иглу в живого человека. Я слишком много раз это делал, чтобы ошибаться. И из коннектора пошёл воздух, полетели брызги.

Я прорезал гимнастёрку над местом укола, закрепив хоть немного и иголку, выведя коннектор наружу.

— Смотри, браток: иголку не трогай, пусть там и торчит. Это как заноза, ничего страшного, — громко, твёрдо и уверенно, так, как и нужно было, убеждал я раненого Стёпку-сапёра, а вместе с ним и хлопавшего глазами бойца, что притащил его. — Ты смотайся в темпе, танк подорви, и возвращайся, понял? Я тут тебя буду ждать, и, как вернёшься геройски, занозу эту вытяну. Смотри, сам не выдёргивай и не крути её, не надо. Справишься?

Лёгкое расправилось, я это видел. Румянец вернулся на щёки второго из Прохоровки. Глаза его горели. Тот, кто сперва с ужасом чувствовал, как воздух не попадает в грудь, а потом получал возможность просто вздохнуть нормально, всегда выглядел очень счастливым.

— Да, товарищ военврач! — громко отозвался он. Закашлялся и выплюнул слюну с серой пылью и копотью. Без крови. Очень хорошо. — Жить буду?

Врать ему было глупо, а терять время — глупее раз в пять.

— Если танки пройдут в деревню — нет. И все, кто лежит в тех палатах, что за моей спиной, тоже жить не будут. А фашист дальше попрёт, за нашими, пока не ушли далеко. Надо остановить танки, Стёпа. Готов выполнять боевую задачу?

— Готов! — широко и хищно улыбнулся он.

— Погоди-ка, — насторожился я, прислушавшись.

Как получилось сквозь обстрел различить сипение в коннекторе — сам не понял. Наверное, повезло. Балда, а ещё врач, называется! В моём времени иглы были с клапанами, воздух шёл только наружу. Эта была обычная, и теперь начала «подсасывать» снаружи внутрь. Грозя тем, что лёгкое схлопнется снова. Выдернул иглу и сделал ещё одну нашлёпку-заплатку на месте прокола. Теперь Стёпка дырочкой в боку не травил.

— Бегом марш! Вернись живым, боец! — последнее напутствие прозвучало грозно.

— Есть — вернуться живым! Васька, хорош зенками хлопать! Бежим взад, там «тройка» немецкая на подходе! — энергия била из него. После ранения, на адреналине, бывает и не такое.

Они успели сбежать с крыльца. Пересечь двор и рвануть перебежками вдоль плетня. Я успел собрать остаток пластыря и салфеток, прихватить почти полную бутылку. И в этот момент залп накрыл школу.

Меня выбросило взрывной волной на крыльцо, едва не переломав рёбра. Но, вроде, повезло. Хотя звука собственного дыхания я не слышал за разрывавшим уши визгом и гулом, на вдохе нигде не кольнуло-не резануло болью. Помотав головой, разевая рот, как карп в магазинном аквариуме, я поднялся и шагнул в коридор. Для того, чтобы ничего в нём не увидеть. Пыль и дым завешивали всё плотно, непроглядно. Казалось, что после взрыва я не только оглох, но и ослеп. Бросаться в этот туман войны не было смысла. Сломав себе ноги в развороченном снарядами полу, я никому лучше не сделаю. И эта простая логика отрезвила. Кажется, даже писк в ушах стал менее болезненным. Но, конечно, только казалось.

Выглянув из дверного проёма наружу, увидел, как со стороны леса в деревню вползал танк. С какой-то уродской короткой пушкой, в непривычной серо-жёлтой раскраске, в нескольких местах покрытой копотью. А за ним цепью двигались каски. На которые я смотрел из-за косяка, расщепленного пулями вчера или позавчера. И подтёсанного Евсеичем сегодня, чтобы торчавшие острые когти лучин не мешали санитарам и раненым.

Ползущая по деревне рычащая громадина будто гипнотизировала. Но недолго.

Едва на срезе, где дорога спускалась к оврагу, появился второй танк, прозвучал взрыв. И, судя по тому, что услышал я его даже сквозь мерзкий писк в ушах, а пол будто ударил в ноги — сильный.

Под днищем урода полыхнуло, да так, что эту здоровенную махину, кажется, даже немного подбросило над дорогой. От моторного отсека полетели металлические полоски, вроде жалюзи. Позади башни, что уже не крутила коротким стволом, взлетел хвост пламени, и потянулся к небу чёрный жирный дым. Касок видно больше не было.

Второй танк, рыскнув было влево, выровнялся и покатил, набирая скорость. Решив, наверное, что двух фугасов в одном месте быть не могло — они, как и снаряды, в одну воронку падать не должны. Так, кажется, говорили ребята-пушкари. Добавляя, что так было раньше. Современные снаряды падали в одно и то же место столько раз, сколько того требовал командир расчёта. «Триста тридцать три» — вспомнилась мне команда на открытие залпового огня из моего времени.

Со второго танка молотил пулемёт. Выстрелов я не слышал, но вспышки и дым видел отлично. Как и то, что короткая пушка вместе с башней начинала поворот. В сторону госпиталя, в дверях которого стоял сержант медицинской службы. Который, кажется, уже никого и ничему не научит.

Из-за плетней, оттуда, где никого, вроде бы, не было и быть не могло, вылетели разом три или четыре бутылки с дымными хвостами. Звона по броне я тоже не слышал. Но полыхнуло так, что даже зажмурился. А когда открыл глаза — увидел, как из пылавшей башни показалась фигура в короткой куртке немецких танкистов. Для того, чтобы сперва вспыхнуть, а потом сложиться будто вдвое, не успев выбраться из люка и спрыгнуть на броню. А со стороны дальнего плетня к гигантскому костру, к который превратилась бронированная громадина, метнулась другая фигура. Державшая правый локоть странно, наотлёт, будто боясь зацепить страшную толстую иголку, которую, не моргнув глазом, всадил в бок доктор. А потом вынул, заклеив место прокола в живом человеке, как камеру на мячике. И я узнал парня из Прохоровки, который бежал, крича что-то. Может, «Ура!», может, «за Родину!». Может, «за