Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль

ворот, запрягаем лошадь. Лошадь ходит по кругу, канат наматывается. К канату привязана бадья. Бадья ползёт вверх по склону, наверху опрокидывается в деревянный короб. Из короба вода идёт по желобам прямо к огородам и к стройке, а также к избам. Пить её нельзя, но мыться и стирать можно. Желоба — это распиленные пополам брёвна, выдолбленные изнутри. Понял, Дубина? — подошедший Дубина задумчиво кивнул, уже прикидывая в голове как делать. — Уклон надо сделать небольшой, чтобы вода не разгонялась.

Бурилом смотрел на чертёж на земле, и я видел, как у него в голове складывается картинка — лошадь, ворот, канат, бадья, короб, желоба. Простая механика, ничего сверхъестественного, но во время, где люди надрываются вёдрами, это было чудо.

— А лошади потянут? — спросил Мирон.

— Одна лошадь спокойно тянет бадью с водой вверх по склону. У нас десяток коней, можно менять. Лошадь работает полдня, потом отдыхает. Бадья ходит вверх-вниз без остановки. Воды хватит и для стройки, и для огородов, и для бань.

— Для бань? — Щукарь оживился. Слово «баня» действовало на старика, как слово «серебро» на Волка.

— Для бань. И ещё кое-что. Баню постоянно топить это хлопотно. Есть задумка лучше. Ставим столбы, на них — бочки. Бочки вымазываем чёрной сажей. Вода в бочках за день греется на солнце. Вечером мужики пришли со стройки — помылись. Женщины — помылись. Не баня, но тёплая вода каждый вечер. Грязь — это болезнь, а болезнь в тесноте…

— Хуже пожара, мы поняли, Кормчий, — Бурилом усмехнулся. — Ты это уже говорил.

— Повторю ещё раз.

Мимо шла Дарья к костру с котлом, остановилась, прислушалась. Поставила котёл на землю и подошла ближе.

— Это что вы тут рисуете?

— Как воду поднимать для полива и помывки, Дарья, — сказал я. — Воду на горбу таскать больше не придётся. Лошадь будет тянуть.

Дарья посмотрела на чертёж. Потом на Бурилома.

— Атаман, — сказала она таким голосом, от которого Бурилом непроизвольно выпрямился. — Если вы эту штуку не поставите, я вас всех сырой крупой кормить буду. Сухари и репа, пока не сделаете.

— Дарья, мы ещё не доспорили…

— Доспорите после. Эту хреновину, чтобы сегодня начали.

Она подобрала котёл и ушла, и по тому, как она решительно шла было ясно, что это не просьба, а ультиматум.

— Слыхал, Атаман? — Щукарь хмыкнул. — Дарья сказала — сегодня. Значит, сегодня.

— Придётся делать, — буркнул Бурилом и косо на меня посмотрел.

— Дальше, — я начертил на земле новую линию. — Земля. Целину пахать надо, иначе зиму не переживём. Соха целину не возьмёт, тут корни, дёрн, камни. Нужен плуг с железной штукой. Как ее…

— Лемехом? — подсказал Микула. — Было бы хорошо, да железа на такое нет.

— Из чего лемех ковать? — спросил Радим. Он все время слушал молча и очень внимательно, и это был его первый вопрос.

— Из трофейного оружия.

Мужики переглянулись и вытаращились на меня.

— Из оружия? — медленно спросил Бурилом.

— Ага, из трофейного. Микула сделает, да Микула? — кузнец кивнул и покосился на Атамана. Явно не верил, что тот отдаст хорошее оружие.

Радим аж привстал.

— Это же добыча, Кормчий. Мужики кровью за них платили. Ватажники не отдадут.

Бурилом посмотрел на Радима тяжёлым взглядом.

— А зимой они саблю грызть будут, Радим? Или снег жрать? Оружия у нас хватит, а пахать нечем. Делаем плуг.

— Делаем, — подтвердил Микула и растянул рот в улыбке.

Мирон сидел и моргал. Губы у него подрагивали, и я не сразу понял, что старик чуть не плачет. Настоящий плуг с лемехом. Для мужика, который всю жизнь ковырял землю деревянной сохой, это было как для Щукаря — новый корабль.

— Последнее, — я повернулся к Щукарю. — Дед, слушай. Строить будем не как раньше, когда каждый мужик сам себе дровосек, сам плотник и возчик. Бегает от делянки к стройке и обратно, меняя топор на скобель, и нигде не успевает. Делим людей на бригады. Одни только валят. Другие только шкурят. Третьи рубят чаши, и рубят по одному виду, чтобы каждая чаша подходила к любому венцу. Каждый делает одно дело, делает его хорошо и не мечется.

Щукарь слушал сначала с недовольством. Ему не нравилось, что его учит ремеслу желторотик. Но я и не учил, я просто взял правильную организацию и предложил этому старому ворчуну.

Потом в нём все же проснулся интерес, потом тот особый огонёк в глазах, который загорается у мастера, когда он слышит правильную мысль.

— Один размер для чаш, говоришь? — переспросил он. — Один на все срубы?

— Один. Сам знаешь как сделать лучше, тут я лезть не буду. Зато это будет быстро.

— Это я могу, — Щукарь забыл про тулуп и про украденный сон. — Лекало надо из дуба, чтобы не стиралось. По нему углём обводить. За полдня, Кормчий, сделаю такое лекало, что любой дурак по нему срубит.

— Ну, Кормчий, — сказал Бурилом, когда я замолчал. — За такое и впрямь стоило до рассвета будить. Сухим останешься.

— Щедро, Атаман.

— Не привыкай. Ну что, мужики? Вопросы есть?

Вопросов не было. Вернее, вопросов было столько, что никто не знал, с какого начать, поэтому все молчали и смотрели на чертёж на земле.

Щукарь уже вскочил и рыскал по лагерю в поисках подходящего обрубка для лекала. Мирон побежал прикидывать, где ставить ворот. Дарья уже пилила Бугая и Клеща, чтобы ставили столбы для бочек. Те не спорили, потому что с Дарьей не спорят.

К тому времени, когда солнце поднялось над деревьями, Хлынов уже гудел. Стучали топоры на делянке. Мирон размечал колышками места. Щукарь сидел на бревне и яростно тесал лекало, бормоча себе под нос. Дело пошло.

* * *

Я стоял на краю яра, смотрел на этот управляемый хаос и понимал, что на берегу я больше не нужен. Ключи от стройки передал, искру зажёг. Да и толку от меня на берегу?

Внизу, на воде, покачивалась «Навь». Она ждала, и я чувствовал это так же ясно, как чувствовал Дар. Вода звала, а дело, которое ждало на воде, было не менее важным, чем стройка на берегу.

Я повернулся и увидел Волка.

Десятник стоял поодаль, прислонившись к сосне, и задумчиво крутил в пальцах нож. Он смотрел на строительную суету с тем лёгким прищуром хищника, которому предложили заняться прополкой грядок.

— Что, друже, смотришь на них и думаешь — заскучаешь тут бревна таскать?

Волк криво ухмыльнулся и спрятал нож.

— Уже заскучал, Кормчий. Стою я и думаю, на кой-мне это всё, если руки чешутся совсем по другому делу.

— Да, у береговых своя война, — я кивнул вниз, на реку,