Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль

Звенящая тишина повисла над ночным берегом, готовая в любую секунду обратиться непоправимой бедой.

И тут в центр Круга прыгнул Волк. Его рука вызывающе легла на кожаный пояс, в опасной близости от рукояти топора.

— Погоди, Атаман, — откровенная угроза лязгнула в хриплом голосе Волка. — Скажу как есть, перед всеми. Если решил на Кормчем отыграться за свою злость и гордость — я тебе не дам.

Мужики, стоящие с факелами, нервно переглянулись.

— Он свое право на место делом доказал, — рубил Волк, сверля злым взглядом Бурилома. — Что там могло бы случиться — то бабкины сказки для трусов. Итог есть только один. Мы живы. Жрем от пуза. Взяли чистое серебро и тащим богатую добычу. И если ты за то что он нас вытащил хочешь ему башку снести, то мой десяток прямо сейчас встанет за него.

Я уловил синхронное движение краем глаза. За широкой спиной Волка угрюмо и решительно сдвинулись Лыко, Брага, Сивый, Рубец и остальные. В их сузившихся глазах читалась ясная готовность убивать.

Бес, стоящий чуть слева от меня, беззвучно сместился на полшага. Его рука неуловимым движением скользнула на рукоять ножа, открывая себе дорогу для броска прямо в горло Атаману. А напротив него огромный Дубина с рыком перехватил длинное древко своего топора.

Одно неосторожное, резкое слово, одно лишнее движение — и мы начнем остервенело резать друг друга прямо здесь. Хлынов захлебнется в собственной крови в первый же день своего существования.

И только старый Щукарь даже не моргнул. Седой мастер отрешенно стоял с самого краю, безразлично перекатывая свою травинку, и оценивающе нас разглядывал.

Бурилом исподлобья обвел взглядом замерший Круг. Он посмотрел на ощетинившегося Волка, бросил внимательный взгляд на изготовившегося к броску Беса, оценил хмурую готовность Дубины.

Затем Атаман запрокинул голову. И заржал рыком матёрого, уверенного в своих силах медведя. Смех звонко перекатывался по пустому берегу. Атаман вдоволь отсмеялся, смахнул несуществующую слезу и с силой провел широкой ладонью по лицу, стирая остатки веселья.

— Чудны дела творятся на этой реке, — Бурилом укоризненно покачал головой. — Еще вчера этот наглый щенок поперек горла тебе стоял, Волк. А сегодня ты из-за него на своего законного Атамана зубы скалишь.

Взгляд Бурилома в одно мгновение стал по-настоящему грозным.

— Убери руку с топора, волчара. Никто его резать не собирается. Начни Кормчий передо мной сейчас сопли жевать, оправдываться или своей гордыней давить — я бы ему хребет сломал прямо на этом песке, и никто бы не пискнул. Но я вижу — не дурак он и трясся не за свою шкуру, а за ватагу. Мы тут все о людях печемся, просто каждый привык смотреть со своего шестка.

Атаман сделал широкий шаг ко мне, нависая своей необъятной грудью и полностью заслоняя свет чадящих факелов.

— Зубы у тебя прорезались, Кормчий. Это хорошо, это правильно. На стрежне мне испуганный щенок не нужен, мне там настоящий волк нужен. Людей ты спас, не поспоришь — твоя правда.

Бурилом круто развернулся к притихшей толпе, расправляя огромные плечи, словно сбрасывая невидимый груз. Теперь перед нами стоял не лесной разбойник, а настоящий военачальник.

— Глеб нам этот дерзкий таран не спустит. Княжьи псы придут по нашему следу. Если мы хотим выжить — лесные порядки пора забыть навсегда. Хлынову нужен Хозяин, а селению крепкий щит. Землю я забираю себе.

Его голос загремел над ночной рекой.

— К первым морозам здесь встанет такая твердыня, об которую сам князь свой хребет сломает. Это моя вотчина. Любой, кто решит остаться на берегу — забудет про былую волю. Здесь будет только один закон. Мой топор.

Дубина и Микула переглянулись, после чего с уважением кивнули. Они безропотно принимали этот суровый закон, потому что признавали истинного Хозяина.

— А ты, Кормчий… — Бурилом ткнул в мою грудь толстым пальцем. — Берешь воду и флот. Забирай наши лодьи. Режь княжьи патрули. Топи купеческие караваны. Тащи сюда добычу. На воде ты — полноправный царь и бог. Никто из моих береговых мужиков на палубе тебе больше указкой не станет. В том числе и я.

Он шагнул вплотную ко мне и понизил голос до угрожающего рыка.

— Но крепко запомни, Ярик. Если твои дерзкие игры на реке притащат к моим воротам войско, которое Хлынов не сможет отбить — я лично сверну тебе шею и повешу сушиться на мачте твоей же ободранной «Нави». Ты понял меня?

Я усмехнулся и кивнул. Договор был скреплен.

Затем Бурилом перевел взгляд на замершего Волка.

— А тебе, волчара, за высоким частоколом быстро тошно станет. Ты взвоешь бревна таскать да глину месить. Не плотник ты по жизни. Ты мясник.

Волк криво ухмыльнулся, и его зубы блеснули в рваном свете огня.

— Твоя правда, Атаман. Моё дело вражеские глотки рвать, а не мирные избы рубить.

— Значит, собирай свою дружину. Бери самых лихих, кому на спокойном берегу тошно дышится. Кормчий будет выводить вас на жирные цели, а вы будете брать их. Тащите в Хлынов чужое золото. Тащите крепкую сталь.

Глаза Волка алчно вспыхнули. Опасный хищник получил долгожданную волю и возможность собрать свою собственную стаю убийц.

Ватага дрогнула, и началось брожение. Это был осознанный, честный выбор мужского ремесла. К Бурилому молча отходили самые основательные мужики. Те, чьи руки скучали по топору строителя и кто готов был стать надежным защитником будущих стен. Микула уверенно встал слева от Атамана, а могучий Дубина привычно занял свое место справа, образуя несокрушимую живую стену.

К Волку решительно шагнули молодые, горячие парни, жадные до быстрой славы, чужой крови и легкой добычи. Клещ лихо сплюнул на песок и встал за спиной ухмыляющегося десятника. Бугай молча, предвкушающе хрустнул костяшками пальцев и примкнул к ним. Бес, так и не издав ни звука, скользнул за мою спину.

Гнус, морщась и бережно потирая перевязанную тряпицей руку, радостно двинулсяв мою сторону.

— Без меня на потеси вы в первой же мелководной протоке всем скопом сгниете, — проворчал он, занимая место по левую руку. Сзади встал Рыжий.

Я внимательно смотрел на тех, кто сегодня выбрал воду. Это были самые лихие сорвиголовы всей ватаги. Теперь именно мне предстоит решать куда вести их по воде и где брать добычу.

Бурилом шагнул ко мне навстречу и протянул свою широкую ладонь. Я подался вперед и крепко сжал ее. Волк, не раздумывая ни мгновения, с размаху ударил по нашим сцепленным рукам сверху, замыкая этот нерушимый тройственный союз.

Невыносимое напряжение, державшее