Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль

Уйти назад тоже нельзя, потому что если мы каким-то чудом выгребем против стрежня, зазор закроют, поставят запань и река будет перекрыта навсегда, и Хлынов останется за этой стеной. Чтобы до него добраться придется бросать корабли, почти весь скарб и идти пешком по лесу, где такой обоз просто лёгкая добыча.

Назад — медленная гибель. Вперёд — быстрая. Или жизнь, если хватит наглости и везения.

— Прямой курс держим! — заорал я, и голос мой перекрыл весь шум на воде. — Идём на таран! Всем лечь на настил между мешков! Щиты на нос! Самострелы к бою!

На палубе повисло то страшное мгновение тишины, которое бывает, когда человек слышит приказ и не верит, что это по-настоящему. Бойцы вытаращились на меня в немом изумлении.

— Слыхали Кормчего⁈ — Волк рявкнул, не дав тишине продержаться и вздох — Щиты на нос!!! Бабам лечь!!! Шевелись, пока живые!!!

Волк не думал и не оглядывался на Бурилома. Он просто сделал то, что делает хороший десятник, когда кормчий отдаёт приказ на воде, — повторил, подкрепив авторитетом, и ватага подчинилась его голосу моментально.

Клещ и Бугай подхватили щиты и побежали на нос, вывешивая их на планширь. Помогут они или нет я не знаю, но пусть примут на себя удар, а там посмотрим. Бес с Рыжим схватили самострелы за ними остальные ватажники. Они бросились их заряжать и занимать места вдоль борта.

Женщины с визгом повалились на палубу между тюками, заползая под мешки, под свёрнутые шкуры, прижимая к себе детей и закрывая им головы руками. Какая-то девчонка заревела в голос, и мать зажала ей рот ладонью, потому что сейчас любой звук — лишний.

Бурилом стоял на носу и смотрел на меня. Лицо его было белое, челюсть стиснута. Я видел, как внутри него сцепились гордость и разум. Борьба длилась один вздох, не больше, но разум победил.

— Слушать Кормчего!!! — заревел Бурилом, и рёв его прокатился по обоим кораблям. — Делай, что говорит!!!

На вражеских ладьях тоже кричали. Гридни видели, что мы не разворачиваемся и два гружёных корабля на полном ходу летят прямо на них. От этого зрелища у кого-то сдали нервы, потому что с правой ладьи мужик сиганул за борт, а за ним второй. Командир на корме орал, размахивая руками — пытаясь удержать остальных.

— Канат отцепляй! — крикнул я. — Ушкуй отвязывай!

Бес рубанул топором по толстой верёвке. Она лопнула, и ушкуй, освобождённый от привязи, пошёл своим ходом.

— Гнус! — крикнул я ошалевшему другу. — Как ударим — бери левее! В корму мне не лезь!

— Понял! — донеслось с ушкуя. В голосе Гнуса слышался страх, но вел он корабль крепко, потому что трусы на потеси не стоят, а Гнус, при всей своей болтовне, трусом не был.

С ладей полетели первые стрелы. Одна воткнулась в воду справа, подняв фонтанчик. Вторая прошла над головами со злым свистом. Третья ударила в щит на носу и осталась торчать. Враги мажут, потому что мы летим слишком быстро. Стрелять по цели, которая несётся прямо на тебя, — не то же самое, что бить по стоячей мишени.

Одна из маленьких лодок, на которой тянули верёвки, оказалась прямо на пути. Мужики на ней бросили канат и кинулись грести в сторону, но уйти они не успели. В последний момент прыгнули в разные стороны и нос «Нави» с хрустом ударил по лодчонке. Она с громким треском разлетелась на куски.

До столкновения осталось немного. Я чуть довернул корабль и заорал:

— По левой ладье! Самострелы, бей!

Бойцы слаженно дали залп по лучникам, которые целились в нас с палубы. Хлестко щёлкнуло и лучники на левой ладье посыпались на палубу и в воду, а оставшиеся попрятались за щитами.

Правая ладья заслонила горизонт. Зелёные щиты на планшире блестели в закатном солнце, а за щитами метались лица дружинников, перекошенные ужасом.

Считанные сажени открытой воды стремительно исчезали. Вражеские дружинники, которые со страху не прыгнули за борт, вцепились в планширь.

Дощатый борт заслонил небо. В последний миг я навалился грудью на потесь и дёрнул руль до упора.

«Навь» вильнула. Нос ушёл влево, мгновение… и форштевень с хрустом ударил по касательной во вражеский борт.

Что-то громко хрустнуло, затрещало. Вывешенные на нашем носу щиты мгновенно разлетелись в щепу. Чудовищный рывок швырнул меня животом на рукоять потеси. Мужиков смело с банок на настил. На палубе истошно завизжали бабы.

Но наш корабль выдержал. Инерция перегруженной «Нави» сработала как гигантский таран. Правую лодью с диким скрежетом отшвырнуло в сторону. Княжьи дружинники посыпались на палубу. Наш правый борт с жутким звуком проскрежетал по чужому планширю, в щепки ломая выставленные вёсла и сметая щиты, и оттолкнул корабль.

От удара «Навь» резко потеряла ход.

И в этот миг слева по чистой воде проскочил старый ушкуй с убранными вёслами. Гнус, орущий ругательства, чудом увёл тяжелое судно от столкновения с нашей кормой, впритирку проскользнув в образовавшуюся брешь.

— Канат на нос ушкуя! — заорал я во всю мощь.

Бес подскочил с палубы и швырнул конец. Летящая верёвка ударилась о палубу ушкуя. Дубина подхватили накинул на форштевень. «Навь» пошла вреред, корпус дёрнулся, с хрустом натягивая спасительный канат.

Сзади закричали. Очухавшиеся враги на левом корабле попытались поднять луки.

— Бей!!!

Наши бойцы повскакивали с мест и дали залп в упор. Болты снесли двух лучников, остальные в ужасе попадали обратно.

Стрежень и ветер тащили нас прочь. Смертельная застава стремительно отдалялась. Одинокая вражеская стрела бессильно клюнула воду далеко за кормой. Вскоре лесистый поворот закрыл нас плотной стеной, отрезая чужие крики.

Мы прорвались.

Наступило мгновение тишины, когда ещё не верится что получилось.

Потом палубу «Нави» разорвало криком. Мужики повскакивали с банок и орали, потрясая оружием. Клещ схватил Бугая за плечи и тряс. Оба ржали, как безумные. Лыко колотил веслом по борту и выл что-то нечленораздельное. На ушкуе за кормой творилось то же самое — мужики вопили, женщины плакали, дети визжали от восторга. Гнус на потеси орал громче всех, потому что Гнус всегда орал громче всех, а сейчас у него был повод.

Волк подлетел ко мне. Схватил за плечи и тряхнул так, что голова мотнулась.

— Ах ты везучий сукин сын! — заорал он мне в лицо. Глаза у него горели тем бешеным весельем, которое бывает у Волка только после боя. — Ты это видел⁈ Ты видел, как они посыпались⁈ Кормчий, ты больной на всю голову, и я тебя за это уважаю!

— Волк,