Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль

— А мы им что? — спросил Дубина. — Мы ж в протоке, в стороне от русла. Нас тут отродясь никто не находил.

— Пока не находил, Игнат. Нам тут оставаться нельзя. Бойцов мало. если зажмут — не отобьёмся.

— Понял, — Дубина стиснул топорище. — Значит, сейчас собираемся и чтоб к утру всё было готово.

— Вот так, Игнат. Вот так.

Дубина развернулся и пошёл к избам.

— Мужики! — загремел его голос. — Хватит ряшки скалить! Из изб тащите всё — инструмент, железо, припасы! Сначала самое важное, потом все остальное, что уместится. Шевелитесь, мужики!

Гнездо преобразилось. Из изб поволокли тюки, свёрнутые шкуры, связки инструмента. Микула со своим подмастерьем выносил из кузни все что мог. Мы с парнями ему помогали. Напоследок он грустно посмотрел на кузню.

— Новую поставим, Микула, — сказал я, проходя мимо. — На новом месте камня хватает.

— Поставим, — Микула вздохнул. — Но эту жалко.

Пахом уже отволок свой гончарный круг и нехитрые пожитки.

Работали до темноты. Потом при факелах. Таскали и грузили. Старый ушкуй и «Навь» принимали тюк за тюком. Палубы обрастали грузом, и корабли садились все глубже в воду.

К полуночи Гнездо опустело. Избы-то стояли, но жизнь из него вытекла, как вытекает вода из опрокинутого ковша. Осталась скорлупа. Стены без людей.

* * *

Среди суеты и беготни я улучил момент.

Мостки на дальнем конце острова стояли пустые — сюда никто не ходил, потому что тут не было ни причала, ни лодок, только старые доски над водой, заросшие мхом, и ивы, свесившие ветви до самой воды. Тихое место, скрытое от глаз. Мы с Зоей знали о нём, потому что находить такие места — это то, чему учишься первым делом, когда живёшь среди толпы на острове и хочешь побыть вдвоём.

Она пришла через пару мгновений после меня. Села рядом, свесив ноги над водой, и мы мгновение сидели молча. Слушали, как плещется вода под мостками и как далеко, у причала, Дубина орёт на мужиков.

Потом Зоя придвинулась ближе, и я обнял её, а она уткнулась лицом мне в плечо. Мы сидели так, и ничего не говорили, потому что после недели, когда каждую ночь засыпаешь с мыслью «увижу ли», молчание говорит лучше слов.

— Я боялась, — сказала она наконец. — Каждый день боялась. Било молчит, вестей нет. Дарья ходит с каменным лицом, виду не подаёт, а я видела, как у неё руки трясутся, когда она думает, что никто не смотрит.

— Всё обошлось, Зоя. Все живые вернулись.

— Я каждый вечер выходила на причал и стояла, слушала воду. Думала, может, услышу вёсла. Не слышала. Только ветер да лягушки.

Я прижал её крепче. Тёмная коса пахла дымом и хлебом.

— Расскажи, — попросила она, подняв голову. — Что там было. Только по-настоящему, а не как Бурилом.

— По-настоящему?

— По-настоящему. Для меня расскажи.

Я рассказал про степной лагерь и загон с людьми в колодках. Про стену из щитов, которую мы строили в овраге, и про то, как Щукарь ворчал на каждый гвоздь. Про ночь перед боем, когда каждый думал о своём.

Про Гнуса. Как он вызвался идти к табуну один, потому что посчитал и понял, что он нужнее там, чем за стеной.

— Он герой, — сказала Зоя тихо.

— Он Гнус, — ответил я. — Герой, балагур и зануда в одном лице. Но да, в ту ночь он сделал больше, чем вся ватага.

— А ты?

— А я стоял за стеной и кидал горшки. Ничего особенного.

Зоя отстранилась и посмотрела на меня. В её синих глазах было то выражение, от которого мне всегда делалось тепло на душе.

— Дарья говорит, что без тебя они бы все погибли, — сказала Зоя. — И мужики то же говорят. Даже Дубина, а ты знаешь, каково ему хорошее слово из себя вытянуть.

— Дубина преувеличивает.

— Дубина никогда не преувеличивает. Он скорее недоскажет, чем прибавит. Если Дубина сказал, что ты их вытащил, значит, ты их вытащил.

Я промолчал, потому что спорить с Зоей было бесполезно.

Она снова прижалась ко мне и некоторое время молчала, глядя на воду.

— Мне жалко Гнездо, Ярик. Я знаю, что надо уходить, и я пойду, но мне жалко. Тут был дом. Мы занавески повесили из того холста, который ты привёз. И ленты мои, шёлковые, помнишь? Я их к окну привязала, они на ветру так красиво шевелились.

— Ленты забери, — сказал я.

— Уже забрала. Первым делом. Даже раньше, чем котлы.

Я усмехнулся.

— Зоя. Послушай. Новое место лучше этого. Я не утешаю, правду говорю. Тут остров, вода кругом, деваться некуда. А там — простор. Плато на высоком берегу, обрывы с трёх сторон, никто не заберётся. Дубина с Микулой поставят избы такие, что в Гнезде и не снились. И печку новую сложим, и полы будут, и занавески. А ленты ты к новому окну привяжешь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она повернула голову и посмотрела на меня так близко, что я видел, как отражаются факелы в её глазах. Два крошечных рыжих огонька в синей глубине. Подняла руку и кончиками пальцев тронула мою щеку, как трогала перед уходом на Прорву. Только тогда её рука была ледяной от страха, а сейчас тёплой.

— Возвращайся всегда, Ярик, — сказала она. — Обещай мне это тоже.

— Обещаю.

Из деревни послышался голос Дарьи:

— Зоя! Где тебя леший носит⁈

Зоя вздохнула, отстранилась и встала. Посмотрела на меня сверху вниз, и улыбнулась.

— Иду, тётка! — крикнула она и побежала бесшумно по траве, как умела только она.

Я сидел на мостках и смотрел ей вслед. Потом встал, одёрнул рубаху и пошёл обратно, к причалу, потому что обещания нужно выполнять, а для этого нужно сначала увезти всех отсюда, потом дойти до Хлынова, потом поставить стены и печки, и потом привязать к новому окну шёлковые ленты.

Много работы. Но ленты будут. Я обещал.

* * *

Ужин накрыли прямо на берегу. Сели на мешки и свёрнутые шкуры, расставили котлы прямо на земле, и ели похлёбку из того, что осталось, черпая по очереди. Хлеба не было — тесто не ставили. Зато Дарья нажарила рыбы. Рыба была горячая, жирная, с хрустящей коркой. После недели на вяленом мясе и сухарях она казалась лучшей едой на свете.

Странный получился вечер. Не праздничный и не горький, а такой, какой бывает, когда всё решено и осталось только сделать дело. Делать тоже будет тяжело, но это завтра, а сегодня — последний вечер в месте,