Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль

— Пройти можно. Вход за поваленной ивой, если она ещё стоит.

Ива стояла. Вернее, почти лежала, как и прежде, перегородив горловину полузатопленным стволом. «Навь» обошла её, а за ивой открылась широкая и тихая старица, с тёмной стоячей водой и берегами, заросшими камышом.

Широкая-то широкая, но очень грязная. Я помнил это по прошлому разу, когда мы тащились тут возвращаясь после набега. С тех пор лучше не стало. Топляки торчали из воды, как зубы гнилого забора. Кусты свисали с берегов, и ветви волочились по воде, цепляясь за всё, что проходило мимо.

Места для кораблей хватало. Развернуться можно, вёслами махать можно, но идти на вёслах — мучение, потому что через каждые десять гребков приходилось останавливаться, обходить очередной топляк, протискиваться между полузатопленными стволами, отталкиваться вёслами от коряг. Ход получался рваный и дёрганый. Мужики, которые в прошлый раз тащились тут, помнили это и скрипели зубами.

— Кормчий, — крикнул Клещ, глядя на очередной топляк. — Опять эта каторга! Я в прошлый раз зарёкся сюда соваться!

— Зарёкся, а сунулся, — буркнул Бугай, вздёрнув весло, которое зацепилось за утопленную ветку.

— Потому что Кормчий другой дороги не знает!

— Другая дорога через Зубы, — заметил Волк. — Хочешь через Зубы?

— Нет. Не хочу. Но и тут подыхать не хочу.

На ушкуе было не легче. Гнус вёл его за «Навью». Мужики на вёслах ругались вполголоса, но ничего не поделаешь.

Промучившись некоторое время, я понял, что нужно что-нибудь срочно выдумать. Мы теряем время и силы, а ползём как черепахи.

Я смотрел на верхушки деревьев. Ветер шевелил кроны, и шевелил крепко, — наверху, над лесом, тянуло хорошо. А внизу, над водой, ветра почти не было, потому что берега и деревья загораживали. Но крыло на «Нави» стоит высоко, а так как мачта у нас высокая верхний угол аккурат ветерок то и зацепит… можно поробовать.

— Суши вёсла, — сказал я.

Мужики посмотрели на меня.

— Бес, Рыжий. Канат на корме, в бухте. Доставайте.

— Что задумал, Кормчий? — спросил Бурилом.

— Парус поставим. Крыло поймает ветер над деревьями. Внизу сопротивления почти нет, вода стоячая. Привяжем ушкуй к корме, «Навь» его потащит, а Гнус будет только рулить.

— А топляки?

— Топляки на мне. Буду обводить, Гнус за мной повторяет. Ход будет ровный, не то что эти рывки на вёслах. Гребцам передышка и дело пойдёт быстрее.

Бурилом посмотрел на верхушки деревьев, на мачту, прикинул.

— Пробуем, — кивнул он. — Хуже, чем на вёслах, не будет.

Канат привязали к корме «Нави», другой конец перекинули на ушкуй. Дубина принял и закрепил на носу.

— Гнус! — крикнул я. — Двадцать саженей между нами! На поворотах буду сбрасывать ход, чтобы не дёрнуло! Твоё дело — точь в точь за мной повторять!

— Понял, Кормчий!

— Крыло ставь!

Парус пополз вверх, прошёл мимо крон, и верхний край зацепил ветер. Ветер наполнил его сразу и «Навь» дёрнулась вперёд. Канат натянулся. Корму потянуло назад — тяжесть гружёного ушкуя легла на канат.

Мгновение «Навь» стояла, упираясь. Потом крыло нашло правильный угол, тяга пересилила, и оба корабля пошли вперёд. Медленно, но даже хорошо что медленно. Так мне легче будет принять решение, если что-то пойдёт не так.

— Идём! — крикнул Гнус. — Тянет!

— Ни хрена себе, — Клещ отложил весло и смотрел на канат. — Парус тянет оба корабля через эту кашу. Кормчий, как ты додумался?

— Ветер наверху сильнее, чем кажется, а внизу течения нет. Вот и тянет.

— А коряги?

— Коряги я обойду.

— А если канат…

— Клещ, — сказал Бес. — Положи весло и радуйся, что не гребёшь.

Клещ положил весло и стал радоваться.

Два корабля шли по старице, и «Навь» вела, обходя топляки и полузатопленные стволы, а ушкуй тянулся следом, повторяя каждый поворот. Гнус на корме пообвыкся и правил потесью спокойно, без суеты.

— Кормчий, — сказал Бурилом тихо. — Каждый раз думаю, что ты уже всё показал и каждый раз ошибаюсь.

— Нужда, Бурилом, она такая. Когда надо — придумаешь.

— Нужда у всех, Ярик. Придумываешь ты один.

Я промолчал и повёл караван дальше через старицу.

* * *

Первый день тянулся, как смола по дереву. «Навь» шла под крылом, ушкуй полз на канате. Ход был ровный, но медленный, потому что каждые сто саженей приходилось сбрасывать парус, обходить очередной топляк или полузатопленный ствол, и снова ставить, и снова ловить ветер, и снова тянуть. К вечеру прошли столько, сколько на чистой воде прошли бы за пятую часть дня.

Заночевали у берега, привязав оба корабля к старым ивам. Костров не разводили — Бурилом запретил, чтобы дым не поднимался над лесом. Ели всухомятку, вяленое мясо и сухари. Женщины на ушкуе кормили детей в темноте, а дети капризничали, потому что каша, приготовленная до отплытия, без огня — не каша, а холодное месиво, которое не хочется жевать.

— Дарья, ну хоть маленький костерок, — попросил кто-то из них.

— Атаман сказал — нельзя, значит, нельзя, — отрезала Дарья. — Жуй, что дают, и не ной. Вон мужики жуют, и ничего.

— Мужики привыкшие.

— А ты привыкай. Тут тебе не изба с печкой.

Гнус сидел на банке «Нави» рядом с Бесом и Рыжим, баюкал перевязанную руку и молчал. Потом сказал негромко:

— Чую я два дня, братцы, в этом болоте ковыряться будем, а на реке сейчас Глебовы шарятся и порядки свои наводят. Пока мы тут по корягам ползаем, они, может, уже и к нашей штанине подобрались.

— Не каркай, — буркнул Бес.

— Я не каркаю. Я считаю. Мы от рыбака узнали, что у Глеба десять лодок на воде. Значит, про нас уже знают. Голые мужики уже поди до своих добрались и рассказали.

— Голые мужики по бурелому босиком доберутся не раньше, чем через седмицу, — сказал Волк из темноты. Он лежал на корме, закинув руки за голову, и казался спокойным, но я знал, что Волк не спит и думает о том же, о чём думал Гнус. — Если вообще доберутся. Лес тут злой.

— А если их другой дозор подобрал? — не унимался Гнус. — Один из тех, что по реке ходят? Подобрали, расспросили, доложили. И Глеб уже знает, что на его воде ватага объявилась, которая мужиков раздевает и лодки топит.

— Гнус, — сказал Бурилом из темноты. — Я это всё понимаю не хуже тебя. Кормчий понимает, и Волк. Но старица — единственная дорога, чтобы не утопиться. Ползём, как можем.

— Я не спорю, Атаман. Я просто…

— Переживаешь. Все нервничают. Ложись и спи, завтра силы пригодятся.

Гнус замолчал и лёг, но я слышал, как он ещё долго ворочался.

* * *

Второй день был