Девятиэтажка - Клим Ветров

перечислял названия, что для Сергея выглядело как очередной набор звуков, на вопрос цены развел руками, видимо не зная как объяснить, слишком большой ассортимент. Инструкций на этот счет у Сергея не было, поэтому семена он пропустил.

Наконец дело дошло до оружия. Грек откинул парусину с дальнего угла трюма, и там, разложенные на досках, лежали мечи, рядом — кольчуги, и шлемы с бармицами. Этот товар грек показывал молча, без похвальбы — он видел, с кем имеет дело.

Сергей взял один меч, повертел. За то время что махал подобной железякой, он научился немного «понимать» такое оружие. Баланс был отличный — клинок не перевешивал, рукоять ложилась в ладонь как влитая. Цена за один такой ножик по местным меркам была значительной, а весь комплект состоящий из меча с ножнами, кольчуги, щита, шлема и поножей тянул на пол кило серебра. После просмотра оружия Сергей вернул меч на доски. Вещь была добротная, спору нет, но цена кусалась. Полкило серебра за полный доспех — это грабёж. Проще и дальше брать трофеями, благо варяго-викинги, похоже, не переведутся никогда, а если и переведутся — найдутся другие желающие попробовать девятиэтажку на зуб.

Осмотр закончился. Сергей расплатился серебром за зерно, ткани, масло, вино и фрукты — весь выданный ему лимит ушел почти целиком. Потом он пригласил грека на берег: показал на него, на лодку, на стол у базарного навеса. Купец понял, кивнул, и вскоре они уже стояли перед тем же столом, разглядывая предлагаемый товар.

А показать было что. На столе, на белой скатерти, лежали предметы, которых грек не видел никогда в жизни. Первым делом — зеркальце, такое же, какое ушло князю. Грек взял его, глянул — и замер. Он вертел зеркальце в пальцах, подносил к лицу, отводил, снова подносил. Его спутники за спиной шептались. Рядом с зеркальцем лежала лупа. Сергей взял её, навёл на край скатерти, и солнечный зайчик превратился в ослепительную точку от которой через пару секунд пошел дым. Грек отшатнулся, потом осторожно принял лупу в руки и долго разглядывал, как увеличиваются нити ткани.

Дальше — столовые приборы из нержавейки. Ложки, вилки, ножик с блестящим лезвием. Сергей взял нож, протянул греку. Тот потрогал лезвие пальцем, попробовал согнуть. Отложил, явно впечатлённый.

Были и другие мелочи: алюминиевая кружка которую грек рассматривал особенно тщательно, чуть ли не пробуя на зуб. Катушка медной проволоки, десяток стальных иголок в пластиковом пенале, моток капроновой веревки, разноцветные стеклянные бусы. Каждую вещь грек разглядывал подолгу, иногда что-то спрашивал, и хотя слов Сергей не понимал, видел главное — он хочет это купить.

Торговались долго. Грек, забыв про сдержанность, вспотел, раскраснелся и размахивал руками, то тыча пальцем в зеркальце, то в кружку, то в бусы, то в иголки. Сергей стоял на своём: монеты не беру, только товар. За каждую диковину он заламывал цену, которая в переводе на серебро выглядела безумной, но грек, помявшись для виду, соглашался. Зеркальце ушло за тридцать амфор оливкового масла и тридцать бочонков вина. Лупа — за две сотни мешков пшеницы и столько же ячменя. Бусы и бисер — за полный ларец пряностей. Алюминиевая кружка — за пять полных комплектов доспехов. Иголки и проволока — за полсотни рулонов серой ткани.

В итоге за всё, что понравилось греку, он отдал почти треть того, что перевозили четыре корабля. Ибо от монет Сергей принципиально отказывался. (В качестве оплаты грек предлагал в том числи и только что полученное серебро) Как ему объяснили — важно, чтобы их собственная денежная единица пошла дальше и разошлась по рукам, чтобы о ней узнали, чтобы через месяц в самом Константинополе говорили: в устье большой реки стоит каменная крепость, где чеканят собственные деньги.

* * *

После ухода греков генерал собрал офицеров и всех причастных к управлению у себя в квартире. Народу набилось порядочно, Сергей сидел у стены, привалившись плечом к косяку.

Максимов встал, постучал трубкой о стол.

— Значит, так, товарищи. Тема — торговля. Начну с того, что я в шоке. Вы видели, что этот грек выложил за наши побрякушки? Треть груза с четырёх кораблей. За зеркальце, за бусы, за алюминиевую кружку. Мне говорили, — он посмотрел на Анну, — предупреждали. Но я, честно скажу, не верил. Думал — ну, поглядят, поохают, ну, поторгуются. Но чтобы настолько… Теперь верю. И хочу понять: что ещё из нашего барахла здесь может стоить целое состояние? Анна, расскажите нам, как вы видите ситуацию. Конкретно — с тканями.

Анна поднялась, положила перед собой тетрадь, раскрыла на странице с пометками. Обвела взглядом собравшихся.

— Чтобы оценить наши ткани в ценах того времени, нужно понять главное мерило ценности: редкость цвета, сложность узора, трудоёмкость прядения и то, что я назову «божественностью» свойств. В своем докладе я буду опираться на Византию, в это время центр мировой текстильной роскоши.

— А почему Византию? — спросил Горохов.

— Потому что через Византию проходит весь средиземноморский транзит, — Анна перевернула страницу. — И потому что там умеют ценить материал. В «Книге эпарха» — а это свод правил для константинопольских цехов — записаны строгие ограничения на торговлю тканями. Так вот. Первое: синтетика кислотных цветов. Неон, фуксия, электрик. У нас такой навалом — полиэстеровые футболки, куртки. В десятом веке яркий стойкий краситель — это боль. Красный добывали из кошенили или марены, синий — из индиго, жёлтый — из шафрана. Цвета такой пронзительной яркости, которые не линяют при стирке и не выгорают на солнце, не мог создать ни один мастер.

— Это как та зелёная футболка Коляна? — уточнил Дронов. — Которая светится в темноте?

— Не светится, — буркнул Колян. — Она салатовая просто.

— Именно, — Анна кивнула. — Местные воспримут это не как ткань, а как «застывший свет» или «кровь неведомого существа». Ровный цвет, впитанный в саму нить, а не нанесённый на поверхность, покажется магией. Отсутствие благородной основы — шёлка или льна — сначала смутило бы, но химическая гладкость и равномерность нити перевесили бы. Цена — выше любого шёлка, кроме императорского пурпура. Отрез на тунику — пятьдесят-восемьдесят номисм. Это десять-шестнадцать боевых коней. Император приказал бы носить такое только членам семьи.

— А что такое номисма? — спросил Лёха.

— Византийская золотая монета весом примерно четыре с половиной грамма золота. Для сравнения: корова стоила одну-две номисмы, хороший боевой конь — пять-десять, раб — три-пять. Теперь второе: мембранные ткани. Наши куртки,