Городской голова. Том 2 - Роман Тард

нужды. Улицы — городская нужда. Если вас беспокоит источник, я готов рассмотреть замену: например, увеличение сборов с торгующих на Гостином дворе. Решите, господа, какой источник предпочтительнее.

Белоголовов сел. Он не хотел трогать торгующих на Гостином дворе: у него среди них были родственники. Это был его собственный капкан, и я его захлопнул.

И в этот момент поднялся Морозкин.

Он встал тихо, как делал всё. Но когда заговорил, голос у него был не его обычный — приглушённый, полушёпотный. Он говорил в нормальный тон. Для Морозкина — почти громко. И четыре фразы подряд, что для него было событием.

— Господа. Тарас Лукич говорит про дедов. Я тоже о дедах скажу. Деды наши, господа, мыли руки раз в неделю. Перед баней. А дети их от тифа и холеры умирали. По два-три ребёнка в каждой семье. Мой отец, Парфён Иваныч, четверых брата похоронил до пятилетнего возраста. Прогресс — не грех. Прогресс — благословение, когда он на общее благо. А фонарь — это благо простое, людское. Без него улица — ловушка, с ним — улица. Всё.

Сел на скамью и сцепил руки на коленях.

В зале зашумели. Сразу, не по команде. Кто-то крякнул. Кто-то перекрестился. Пышкин повернулся к Зимовейкину и что-то прошептал.

Гордеев смотрел на Морозкина. Морозкин — в стол. Он не поднимал глаз на Гордеева, и это было частью удара: Тарас Лукич привык к тому, что на него смотрят. А тут человек бил фразой и не смотрел.

Я выждал шум. Тридцать секунд. Потом:

— Господа. Есть ли ещё выступающие?

Карташов попытался встать и сказать что-то про «традиции русского города», но Зимовейкин перебил с места: «Традиция русского города — чтобы на улице ночью не ломать ноги, Иван Макарыч». Смех. Это решило оставшиеся неопределившиеся голоса — не все, но достаточно.

— Господа, голосуем. Прошу встать тех, кто поддерживает проект уличного керосинового освещения.

Вставание началось волной: Морозкин первым, за ним Пышкин и Зимовейкин, потом трое средних купцов из моей недельной обработки (двое из них — те самые, что обещали подумать, и один, которого я вообще не обрабатывал, то есть работа Морозкина добавила мне голос), потом ещё и ещё. Сычёв считал.

— Шестнадцать, Павел Андреевич.

— Кто против?

Вставание короче: Гордеев, Белоголовов, Карташов, плюс двенадцать. Сычёв считал.

— Четырнадцать.

— Воздержавшиеся?

Никто не встал. Кубарев в думе не сидел — он был домовладелец, не гласный. Те, кого я ждал в «воздержавшихся», оказались или «за», или «против». Дума 1881 года не любила середины.

— Проект принят шестнадцатью голосами против четырнадцати. Господа, заседание закрыто. Работы по установке керосиновых фонарей начнутся до Николина дня. Благодарю всех.

Гордеев встал. Не сразу, секунд через пять. Медленно. Взял свой сюртук, который висел на спинке скамьи перед ним. Надел. Поправил. Не глянул ни на меня, ни на Морозкина. Повернулся и пошёл к выходу. Дверь за ним закрыл так, как человек, который точно знает, что дверь закрывать надо тихо, чтобы все заметили.

Морозкин подошёл ко мне, когда гласные начали расходиться.

— Поздравляю.

— Спасибо, Савва Парфёнович. Это только первый шаг.

— Первый и нужный.

— Вы — хорошо выступили.

Он помолчал. Посмотрел на свои руки.

— Я тридцать четыре года ждал сказать это. Один раз. При публике. Сказал.

Повернулся. Пошёл. У дверей обернулся.

— Павел Андреевич. Тарас Лукич сегодня вышел молча. Я его двадцать лет знаю. Молча он выходит, когда замышляет. Готовьтесь.

Вышел.

Сычёв подошёл ко мне с протоколом. В протоколе стояло: шестнадцать за, четырнадцать против, воздержавшихся ноль. Акт заседания. Дело Бережанской городской думы номер сто семнадцатый за восемьдесят первый год.

— Фёдор Игнатьич, — сказал я. — Передайте братьям Кац: встречаюсь с ними в субботу, седьмого, в кабинете. Готовьте договор. Три года, фиксированная цена.

— Будет сделано.

Тарас Лукич Гордеев вернулся в «Якорь» к двум часам пополудни и поднялся сразу в комнату наверху — ту, которую Кривцов держал запертой.

В комнате было всё, как он оставил два дня назад: стол, два стула, подсвечник с тремя свечами, бутылка кваса. Он сел. Взял стакан. Налил. Выпил. Поставил.

Кривцов вошёл через десять минут. Остановился у дверей.

— Тарас Лукич. Докладываю. Ревизия по трактирам — затихла. Губернская управа вернула дело на доследование, сроки большие. По освещению — я слышал, голосование…

— Шестнадцать–четырнадцать. Я там был, Кривцов.

— Виноват.

Молчание.

Гордеев сидел, глядя в стол. Свечи ещё не зажигали, в комнате было светло от окна, но окно выходило во двор, и света было мало. Он не глядел в окно. Он глядел в стол.

— Пётр когда возвращается?

— На этой неделе, Тарас Лукич. Письмо получил во вторник. Обещал быть в четверг или в пятницу.

— Хорошо.

Ещё молчание.

— Кривцов. Узнай, когда у Стрешнева открывается школа.

— Четырнадцатого октября, Тарас Лукич. Это все знают.

Гордеев поднял на него глаза. Медленно. Кривцов сглотнул.

— Знаю, что четырнадцатого, Кривцов. Узнай — как. Кого позвали. Из духовенства — кого. Из гласных — кого. Родителей учеников. Сколько детей. Какой порядок мероприятия, кто первым говорит, кто потом. Всё узнай. К четвергу.

— Хорошо, Тарас Лукич.

— И ещё. Пётр по приезде сразу ко мне. Не ужинать, не отдыхать. Ко мне.

— Передам.

Гордеев кивнул. Кривцов понял, что может идти, и пошёл.

После того как дверь закрылась, Гордеев сидел ещё минут десять. Потом достал из верхнего ящика стола тонкую папку, которую никогда никому не показывал и в которой у него хранились записи, собранные им о городском голове Стрешневе за последние полгода. В папке лежали листы разных почерков — донесения его людей, выписки из бумаг, заметки, на которые он обратил внимание в разговорах. Они были разложены в хронологическом порядке. Тарас Лукич перелистывал их медленно, останавливаясь на некоторых.

Потом закрыл папку. Убрал в ящик. Запер.

Задул свечи (их никто не зажигал, но он привычным движением провёл рукой над тем местом, где они стояли, как задувают в темноте).

Встал. Вышел.

Братья Кац приехали в субботу седьмого октября, в восемь утра. Они остановились у Климова, на постоялом дворе, и пришли в управу в десять. Сычёв провёл их в кабинет. Я поднялся навстречу.

— Соломон Исаакович, Натан Исаакович. Добро пожаловать.

Соломон поклонился. Он был полный, лысеющий, в хорошем тёмном сюртуке, на жилете — простая золотая цепочка с двумя часами (одни, судя по размеру, работали, вторые были декоративные — старая еврейская