Городской голова. Том 2 - Роман Тард

Копыта стучали по мостовой. Вечернее октябрьское небо было высокое, прозрачное, с тем особым пепельно-розовым оттенком на западе, какой бывает в волжских городах в начале осени, перед первым настоящим холодом. В воздухе уже чувствовалась зима — не сейчас, не завтра, но где-то в ноябре.

Сегодня дума проголосовала шестнадцатью голосами за освещение. Через неделю откроется школа. Через три месяца загорятся тридцать новых фонарей.

А Гордеев вышел из зала молча.

В шахматной партии, в которую я играл с ним уже семь месяцев, молчание противника после проигранной фигуры — это не конец партии. Это начало комбинации.

Глава 10

Карандаши пришли во вторник одиннадцатого октября и пахли не тем, чем должны были пахнуть карандаши.

Сычёв принёс их в кабинет утром, в большой картонной коробке, обвязанной шпагатом. Поставил на угол стола. Развязал. Открыл. Из коробки пахнуло так, что Сычёв инстинктивно отодвинул пенсне на нос повыше, как будто это могло помочь.

— Павел Андреевич. Вот тут… карандаши.

— Я вижу, Фёдор Игнатьич.

— Пятьдесят штук. По четыре копейки. Через знакомого учителя гимназии в Казани. Всё по смете.

— И почему они пахнут церковной свечкой?

Сычёв вынул один карандаш двумя пальцами. Рассмотрел. Понюхал (с непроизвольной гримасой, которую изо всех сил пытался скрыть за профессиональной сосредоточенностью). Надел пенсне. Снял пенсне. Надел обратно.

— Смолой, Павел Андреевич. Их хранили где-то рядом с бочкой смолы. Вот тут — видите? — на боку выступили тёмные капельки. Просочилось при транспортировке. В теплом вагоне смола потекла.

— Писать ими можно?

— Можно. Но руки будут липнуть. И тетрадка будет прилипать к странице.

Я взял один. Провёл по листу бумаги. Карандаш писал исправно. Держать его в пальцах было неприятно — как будто держишь сосновую иголку, слегка размягчённую.

— Фёдор Игнатьич. Что предлагаете?

— Предлагаю, с вашего разрешения, Глафиру. У неё есть скипидар, у неё есть ветошь, у неё есть характер и три часа свободного времени, если её правильно попросить. К четвергу карандаши будут чистые.

— Просите правильно, Фёдор Игнатьич.

К обеду следующего дня Глафира отчистила всю партию. Управа города Бережанска с десяти утра до двух пополудни в среду двенадцатого октября официально пахла сосновой смолой и скипидаром. По коридорам первого этажа сторож Никифор ходил с таким выражением лица, будто он лично присутствовал при сотворении мира, но никому про это не собирается рассказывать. Добросклонов, зашедший по делу с двумя рапортами, доложил о порядке в городе и на выходе из кабинета удержался от замечания. Это стоило ему заметной внутренней борьбы: он трогал верхнюю пуговицу мундира трижды за три минуты.

Когда Глафира принесла коробку обратно — карандаши лежали ровными рядами, чистые, бумага под ними сухая, — у меня возникло ощущение, что реформа народного просвещения в уездном городе Бережанске начинается не с доски, мела и букваря, а со скипидара, ветоши и купеческой кухарки, на которую никто не записан в списке отцов-основателей.

— Глафира Степановна, — сказал я, — вы гений организационного обеспечения.

— Чего-с?

— Молодец.

— А, Павел Андреевич-с. Это я понимаю. Чай-то будете?

В тот же день, уже вечером, когда я собирался уходить, Сычёв задержал меня у двери.

— Павел Андреевич. Ещё вот тут.

— Говорите.

— Мой источник: Пётр Тарасович Гордеев вернулся из Петербурга в воскресенье, девятого. Вечером. Пошёл к отцу сразу. Разговор был долгий, часа три. О чём — источник не знает.

— Хорошо.

— И ещё. Кривцов последние два дня собирает сведения о школе. Третий день уже. Через приходского сторожа, через жён рабочих с верфи, через знакомых в мясном ряду. Что именно выспрашивает — программу, список гостей, порядок мероприятия. Уже почти всё собрал.

Я помолчал и ответил не сразу.

— Фёдор Игнатьич. Атака готовится. Мы не знаем, в какой форме.

— Не знаем, Павел Андреевич.

— Предупредите Краснова аккуратно. Без паники. Пусть приглядывает за незнакомыми лицами в четверг. Добросклонову скажу сам. Два пристава у дверей во время молебна — это не парад, это простая осторожность.

— Передам.

— И, Фёдор Игнатьич…

— Да.

— Учебники у нас двадцать на сорок три. Это означает, что на первом уроке половина учеников будет сидеть в паре. Скажите Краснову: пусть пары соберутся сами по себе, естественно. Пусть сядут так, как им удобнее. Не делайте этого принудительно — каждый двоечный сосед за партой в первый день означает одного будущего ученика, который к третьему уроку перестанет приходить, потому что ему неловко.

— Запишу.

Четырнадцатое октября, четверг, выдалось ясным и холодным. Ночью был первый настоящий заморозок, лужицы на Соборной площади затянуло тонким ледком, который хрустел под сапогами, если наступить осторожно, и ломался со звоном, если наступить сильно. Я прошёл пешком от дома до собора — пять минут, достаточно, чтобы думать. Думать было особенно не о чем: всё, что можно было подготовить, было подготовлено.

Приходской зал при Преображенском соборе занимал первый этаж северного крыла. Комната четырнадцать аршин длиной, девять шириной — примерно девяносто квадратных саженей. Два больших окна на север, по зимнему времени света мало, поэтому Краснов заранее поставил по обеим сторонам помоста две керосиновые лампы (маленькая, не торжественная, но практичная деталь, о которой он не доложил заранее, но которую я заметил и одобрил про себя). Скамьи — десять штук, по четыре места каждая, ровными рядами. На первой скамье — место для духовенства и городского головы: обычные скамьи, без выделения, просто первые. Доска на стене — новая, чёрная, натёртая графитом. Мел на краю доски в маленькой жестяной баночке.

Пахло мелом, свежей штукатуркой (летом подновляли), и немного — скипидаром (кухонный запах Глафиры, видимо, от карандашей перешёл на меня, а от меня, должно быть, распространился и на помещение).

Краснов был уже там. В старом, но выглаженном сюртуке. Волосы причёсаны. Он раскладывал на столе у доски карандаши — те самые пятьдесят штук — по отдельным маленьким стопкам, по три в каждой, с листом бумаги под каждой стопкой. Распределение по рядам.

— Доброе утро, Евгений Александрович.

— Доброе утро, Павел Андреевич.

— Как настроение?

— Волнуюсь.

— Это правильно. Первый урок — всегда.

— Я не об уроке.

Я не стал уточнять. Он имел в виду Гордеева, и то, чем это может кончиться для него, Краснова, если Гордеев решит бить не по школе, а по учителю. Для нелегально проживающего ссыльного это был не пустой страх.

— Евгений Александрович. Сегодня