Городской голова. Том 2 - Роман Тард

— Я могу сколько-то платить, Евгений Александрович.

— Не можете. И не нужно. Вы у меня будете показательная ученица, я на вас буду остальных равнять.

Она улыбнулась — коротко, сдержанно.

Это было всё, что я о ней услышал за первый час. Но две строчки её ровных букв — рядом с покачивающимися, тяжёлыми, неуверенными «А» Тростникова и с десятками таких же по всему залу — дали мне картину, которую я потом не смог забыть. В Бережанске, городе двадцати пяти тысяч человек, существовало по меньшей мере сорок два уровня грамоты. От буквы, написанной впервые, до почерка петербургской курсистки. Между ними помещалась вся русская жизнь.

Краснов вернулся к доске. Продолжил урок.

Чай пили в каморке при приходском зале — маленькой комнатке, где раньше церковный сторож держал веники, тряпки и запас свечей. Её освободили неделю назад специально для Краснова. Самовар принесли из соборного дома, по договорённости с Серафимом. Чёрный хлеб, масло (фунт, домашнее), кусок сыра (от Глафиры, из наших запасов — я настоял).

Краснов сидел напротив меня. Пиджак снял. Руки у него слегка дрожали — не от холода, а от остывшего напряжения.

— Павел Андреевич.

— Евгений Александрович.

— Первый раз всегда хорошо. Я это знаю по своему опыту, хотя у меня был только гимназический. Посмотрим, сколько придут в следующий раз. Половина в первый раз приходят из любопытства. В воскресенье нас ждёт проверка.

— Придут.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Люди дорожат тем, что с трудом получили. Им пришлось набраться смелости, чтобы прийти сегодня. Многие из них, Евгений Александрович, впервые в жизни сели на скамью как ученики. Вы видели Тростникова?

— Видел.

— Вы видели, как он перекрестился после четвёртой буквы?

— Видел.

— Такие не уходят.

Краснов подумал. Пил чай. Молчал минуту или две. Потом поставил чашку на стол.

— Павел Андреевич. Можно вопрос?

— Можно.

— Вы верите в то, что это изменит что-то? Реально. Не в речах думы. Не в отчётах. По-настоящему.

Я ответил не сразу. Подумал. Вопрос был из тех, на которые я привык отвечать в Нижнеярске короткими шаблонами, удобными для руководителей, которых спрашивали журналисты. Тростников на скамье, с высунутым языком и дрожащей рукой, не был журналистом. Краснов тоже не был. Поэтому я ответил не тем, чем ответил бы замглавы города.

— Да. Только не сразу. И не так, как мы думаем.

— Не сразу — это сколько?

— Лет двадцать-тридцать. Внук Тростникова, в тысяча девятьсот десятом году, будет читать газету за завтраком. Внучка Анисьи Ивановны, в тысяча девятьсот пятнадцатом, будет учиться в гимназии. Правнук — возможно, в университете. Это небыстрая инвестиция. Но она работает.

— Вы так говорите, как будто уже видели.

Я улыбнулся — насколько мог искренне.

— Говорю как руководитель, Евгений Александрович. Нас так учат.

Он посмотрел на меня внимательно. Не купился, но и не стал настаивать. Краснов был из тех, кто умеет молчать и думать, и я его за это ценил.

Мы допили чай в тишине. Это была тишина не тяжёлая. Это была тишина, в которой двое людей только что сделали общее дело и позволили себе минуту на восстановление перед следующим.

Домой я возвращался пешком. Обошёл собор, вышел на Соборную, и тут меня встретил Сычёв. Он явно ждал — стоял у ограды церковного двора, в своём обычном сером пальто и с той особой позой, по которой я за полгода научился понимать: новость есть, и она для кабинета, не для улицы.

— Павел Андреевич. Вот тут…

— Идёмте домой, Фёдор Игнатьич. Там и скажете. Или в кабинете управы, если срочно.

— Достаточно до дома.

Мы пошли рядом. До Соборной, до моего поворота. Зимнее небо над Бережанском к четырём пополудни уже темнело. Соборная площадь пустела — рабочие ушли на обед, купцы закрывались на перерыв.

— Так что у вас?

— Тарас Лукич. Сегодня, с половины десятого до четверти одиннадцатого, стоял напротив приходского зала. На противоположной стороне Соборной. Смотрел в окно. Видел, как приходили ученики. Видел крестный вход Отца Серафима — через окно, в профиль. Видел первые ряды во время вашего слова, через то же окно. Потом ушёл.

Я помолчал, прежде чем ответить.

— Один ушёл или с кем?

— С Кривцовым. Кривцов стоял рядом.

— Не заходили?

— Нет. Стояли на противоположной стороне улицы, под старой вывеской трактира Фролова.

— Что-нибудь говорили между собой?

— Мой человек был слишком далеко, чтобы слышать. Видно было только, как Тарас Лукич повернул голову и сказал что-то Кривцову. Один раз. Потом ещё раз. Потом они ушли.

— Фёдор Игнатьич. Спасибо.

Мы дошли до ворот моего дома. Сычёв попрощался, собирался было идти дальше к себе на Мещанскую, но я окликнул его.

— Фёдор Игнатьич.

— Да.

— Завтра с утра — ко мне в восемь. Надо думать.

— Буду.

Сычёв ушёл. Я постоял минуту у ворот, оглянулся на дом. В окне кабинета Николая на втором этаже горела свеча. Ранняя — ещё не было пяти. Обычно сын зажигал свечу не раньше семи, потому что до этого в комнате было светло от северо-западного окна. Сегодня она уже горела. Я вошёл в дом.

Ужин был тихий. Аграфена Тихоновна пришла — я её пригласил на этот день, зная, что Николай будет дома, и не хотел отпускать его за стол одного. Глафира подала щи со свининой, гречневую кашу с маслом, пирог со сладкой начинкой (орехи с мёдом, её зимний рецепт). Николай ел аккуратно, но мало. Отвечал на вопросы короткими фразами.

— Как гимназия?

— Хорошо.

— Как дела с латынью? Ты неделю назад на неё жаловался.

— Выучил.

— Выучил — это как? Весь урок или тот кусок, на который жаловался?

— Тот кусок.

Аграфена Тихоновна смотрела то на меня, то на внука. Потом положила ложку.

— Павлуша. Мальчик устал. Дай доесть.

Николай поднял глаза на бабушку. Благодарно. Это был взгляд, который меня задел больше, чем его короткие ответы: он благодарил её за то, что она его прикрыла от меня. И я понял, что между нами — сыном, которого я знал почти одиннадцать месяцев, и мной — что-то в последние дни сдвинулось, и я не знал в какую сторону.

После ужина Николай извинился и поднялся к себе. Аграфена осталась допить чай. Мы