Городской голова. Том 2 - Роман Тард

Натан вошёл за братом быстрее. Он был моложе, подвижный, острый, с теми самыми карими глазами, по которым я сразу понял, кто из них двоих ведёт переговоры. Сюртук у него был чуть лучшего покроя, а в нагрудном кармане торчал свежий номер «Саратовских биржевых ведомостей», сложенный аккуратным прямоугольником.

— Павел Андреевич. — Соломон протянул руку. Рука была тёплая, сухая, пожатие не слабое, не сильное, ровно то, что нужно. — Поздравляем вас с решением думы.

— Благодарю. Садитесь, господа. Чаю?

— С удовольствием, — ответил Натан. — Слушайте, а вы не думаете, что деловые разговоры без чая в России вообще невозможны?

— Думаю, что возможны, но проходят труднее.

Сычёв подал чай. Соломон развернул перед собой предложение — тот самый коммерческий лист, который Сычёв получил ещё в сентябре. Натан следил за братом с лёгким напряжением человека, готового в любой момент вступить. Я начал.

— Господа, цена в четыре копейки за фунт меня устраивает. Объём шестьсот пудов в год — мы выйдем на него к концу первой зимы, фонари тридцать, по двадцати пудов на фонарь в год, всего шестьсот. Сходится. Но я прошу фиксированную цену. На три года.

Натан чуть приподнял одну бровь.

— Слушайте, а вы не думаете, Павел Андреевич, что за три года цена на керосин может измениться?

— Думаю. Изменится. В сторону роста. Бакинская нефтяная добыча в последние два года растёт, но потребление растёт быстрее. Я полагаю, что к тысяча восемьсот восемьдесят четвёртому цена керосина на оптовом рынке поднимется на пятнадцать–двадцать процентов. Я хочу зафиксировать сегодня четыре копейки.

Натан посмотрел на Соломона. Соломон смотрел на меня. Долго. Медленно улыбнулся.

— Павел Андреевич. Я вам вопрос задам. Не для торга. Для моего любопытства.

— Задавайте.

— Откуда вы знаете про Баку?

— Из газет. «Губернские ведомости», «Московские ведомости». В разделе «Промышленность». Отчёты о бакинских месторождениях. Роберт Нобель второй год наращивает добычу в Балаханах. Это публичная информация, господа. Я её читаю.

Натан тихо хмыкнул — короткий, довольный звук.

— Слушайте, а вы не думаете, Павел Андреевич, что чиновник уездного города, который читает «Промышленность» в московских ведомостях, — это большая редкость?

— Думаю, это не редкость. Это работа.

Натан и Соломон переглянулись. Натан кивнул брату. Соломон выдержал паузу ещё несколько секунд — привычка человека, у которого слова стоят дорого и которые он не произносит до полной готовности. Потом произнёс:

— На три года. С одним условием. Объём — не ниже шестисот пудов в год. Если в какой-то год окажется меньше, разницу компенсируете или в следующем году добираете. Мы же, со своей стороны, обязуемся поставлять первосортный саратовский керосин, без замены на более дешёвые партии. Проверка по вашему запросу.

— Согласен.

— Договорились.

Это было его «договорились», которое, как я уже успел услышать о братьях Кац от саратовских купцов через Сычёва, было равносильно подписи: Соломон не повторял решений, не отменял их и не торговался после. Рука его лежала на столе спокойно, пальцы не двигались.

Натан, у которого деловая часть закончилась, немедленно переключился.

— Павел Андреевич, а вы не думаете, что вам бы ещё долю в саратовском складе? У нас с братом два пакгауза на Гостиной улице, запасы керосина, лампового стекла, машинного масла. Чистая прибыль двенадцать процентов годовых. Пять тысяч рублей — и вы пайщик.

Я не удержался от улыбки.

— Натан Исаакович, мне сначала нужно дожить до восемьсот восемьдесят второго года. Дожив, вернусь к вашему предложению.

— Слушайте, а вы не думаете, что доживёте?

— Надеюсь. Но пока в моей жизни есть переменные.

Натан рассмеялся, Соломон медленно улыбнулся вслед за ним. Еврейский юмор в уездной России в восемьсот восемьдесят первом году был похож на всякий другой: наполовину отталкивался от общего жизненного риска, наполовину — от уверенности, что, несмотря на риск, завтра всё-таки наступит.

— Запомним, Павел Андреевич. Запомним и вернёмся.

Мы пожали руки. Соломон — медленно, весомо. Натан — быстро, коротко. Оба приняли по второй чашке чая и ушли.

Когда дверь за ними закрылась, Сычёв вошёл в кабинет.

— Не подведут, Павел Андреевич. У нас в Саратове братья Кац самые надёжные купцы из еврейских. Я с ними работал в шестьдесят восьмом, когда закупали ламповое масло для казанского учебного округа. Сказано — сделано. Ни разу ни на копейку.

— Я это и так видел, Фёдор Игнатьич. Спасибо, что подтвердили.

Сычёв положил мне на стол готовый экземпляр договора с местом для подписей братьев и моей.

— Передам им во второй половине дня. Они будут в городе до понедельника.

— Передайте.

Он вышел. Я остался один. Посмотрел в окно.

За окном была Соборная площадь. Ещё в этот час светло — октябрьское солнце, низкое, наискось падало на мостовую, и булыжник отбрасывал длинные тени. Два масляных фонаря на углу у полицейской части (оба горевшие — из тех двадцати четырёх, что пока работали) уже были зажжены по ранней осенней привычке городских фонарщиков. Через три месяца, если работы пойдут по графику, на Соборной площади и вдоль Торговой встанут тридцать новых, керосиновых. Это будет другой город. Маленькая, но настоящая перемена.

Я подумал об этом. И сразу же подумал о Гордееве, который сегодня где-то на другом конце Бережанска сидел в своей комнате наверху «Якоря» и, судя по тому, что я знал о нём после шести месяцев наблюдений, готовил ответ.

Морозкин сказал: молча он выходит, когда замышляет.

Сычёв сказал: он собирал троих, и это не только для голосования.

Гордеев спросил Кривцова об открытии школы. Этого я пока не знал, но знал, что он спросит. Потому что я на его месте спросил бы первым делом.

Я задул лампу, которая у меня горела на столе для подписи договора. Вышел из управы.

На крыльце стоял Добросклонов. Форма в порядке, пуговица верхняя, как всегда.

— Петр Алексеич. Всё спокойно?

— Докладываю, Павел Андреевич. По городу спокойно. А у «Якоря» с полудня собираются люди Тараса Лукича. Трое уже там. К вечеру, думаю, будет больше.

— Спасибо, Пётр Алексеич. Завтра с утра — ко мне в кабинет к восьми. С Сычёвым. Будем готовиться к открытию школы.

Он тронул пуговицу, коротко наклонил голову.

— Буду.

Я сел в дрожки. Ерофей ждал у ворот.

— Домой, Павел Андреич?

— Домой, Ерофей.

Дрожки тронулись.