Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

— Сколько ей?

— Девятый год пошёл…

— Сам сколько на облучке катаешь? — я продолжал расспрос.

— С мальчишек… Годов двадцать, почитай…

— Двадцать лет! — Я держал его за плечи и говорил уже тише, спокойнее. — Двадцать лет ты по этим местам ездишь. Зорька твоя эту дорогу ходила?

— А то как же… Сто раз ходила, и летом ходила, и по зиме…

— Вот. — Я отпустил его плечи. — Двадцать лет опыта у тебя. Девять у неё. А теперь думай, ямщик. Ты хозяин, тебе решать. Как нам с ней отсюда выбраться?

Вспомнил я, как мы спаслись после охоты, когда заблудились. Правда, ситуация тогда была совсем иная. В тот день мы бы не погибли, но заболели. Здесь же рискуем умереть.

Но даже в такой ситуации единственное, что нам остаётся, — надеяться на память животного. Иначе никак.

От моих слов разум ямщику тут же вернулся. Трудно было не заметить, как он переменился в лице. Человека я только что из воющей пустоты поставил обратно на знакомое место, где он мастер и где всё умеет. Плечи его расправились. Он поглядел на Зорьку, на снег, снова на Зорьку.

— Вожжи бросить надобно, — сказал он вдруг совсем другим голосом. Твёрдым. — Не гнать, не править. Конь, барин, дом чует. Ей в стойло охота, к сену. Пусти её саму — она на жильё и выведет. Верное дело, старики наши всегда так спасались!

Идея у нас созрела хорошая. Правда, в данном случае я уже не знал, чего в этой затее больше, правды или веры. Один раз с помощью лошадки мы выбрались.

Второй раз может не повезти.

Но одно я знал точно: лошадь под метелью не паникует. Ноги у неё четыре, и лёд она чует лучше нас. Не хуже Мироныча.

Да и всем нам сейчас нужнее всего было делать хоть что-то осмысленное.

Кроме того, была у меня ещё одна мысль. Нужно повысить шансы. На этот раз только на лошадь надеяться не стану.

— Добро. Только давай я помогу ей чуток. — Я поднял лицо к ветру. — Ветер с Ладоги шёл из-за спины, помнишь? С восхода. Стало быть, держим так, чтобы дуло в спину и чуть в правую скулу, и придём к берегу, к жилой стороне. Совсем уж вожжи не бросай. Она пусть выбирает, где ступать, а ты подправляй, ежели вовсе развернёт.

— Понял, барин! — Ямщик уже лез на облучок. — Ну, Зорюшка, ну, матушка, выручай!

Мы тронулись. Шагом, вслепую, в белом вое. Кобыла шла, опустив морду к самому насту, останавливалась, слушала что-то и брала то правее, то левее. Мироныч сидел рядом со мной и при всякой остановке слезал и стучал костяшкой по льду впереди неё.

Так мы и шли. Лошадь чуяла путь, старик слушал лёд, ямщик держал ветер в спину, а я считал минуты и растирал всем троим носы и щёки, по очереди, чтоб не проморгать начало обморожения.

Огонёк мы увидели все разом, и никто сперва не поверил.

Точка. Жёлтая, дрожащая, справа. Потом вторая. Зорька всхрапнула и пошла шибче сама, и через сотню саженей я разглядел сквозь мглу берег, ветлы, занесённые крыши. Деревушка, дворов на восемь, у самой воды.

В избу, куда мы ввалились, набилось смотреть на нас полдеревни. Нас отпаивали кипятком, я осматривал у своих пальцы и уши, и всё оказалось целым, только у ямщика прихватило щёку. Я оттёр её по науке, тёплой рукой, и объяснил хозяевам, отчего снегом тереть нельзя.

А Мироныч, отогревшись, поднял кружку с кипятком и объявил на всю избу.

— Вот, мужики, глядите. Барин это. А кобылу по имени спросил и меня, старого, слушал. — Он повернулся ко мне. — Вы, барин, ежели лекарское ваше дело прогорит, идите к нам в артель. Пропасть с нами — никогда не пропадёте!

Изба хохотала, а я думал о том, что этой ночью нас спасли трое. Лошадь, полуглухой старик и ямщик, которого надо было только вернуть в самого себя. Я лишь командовал этим парадом.

И хорошо. Без такой команды мы бы из беды точно никогда не выбрались.

Ещё меня радовало и другое. Хорошо, что кубы вслед за нами не повезли. Если бы мы их с собой взяли… Либо провалились бы под лёд, либо бросили бы их и рванули дальше без ценного материала.

* * *

В Мариинскую я добрался только назавтра к вечеру, и Никитин встретил меня у ворот. По лицу его я сразу понял, что новости есть и что они отнюдь не хорошие.

— Михайло Алексеевич, тут без вас приезжали. — Он понизил голос. — Человек. Вежливый такой, обходительный. Про француза спрашивал.

Я тут же напрягся. К чему клонит Никитин, догадаться было не трудно.

— Про какого француза?

— А вот то-то и оно. Про переводчика! Так и спросил, у вас, говорят, при больнице переводчик с французского служит, нельзя ли повидать. По книжному, мол, делу.

— А ты что?

— А я что. — Никитин пожал плечами. — Я ему как есть сказал. Переводчиков, говорю, при больнице не держим, у нас больница, чай, я тут все должности знаю. Есть иностранец один, так тот лежит больной, в горячке. А к горячечным у нас никого не пускают, порядок такой, зараза. Сами, говорю, понимаете, время какое. Он повертелся ещё, любезничал, да и уехал ни с чем.

Я глядел на Никитина и мысленно снимал перед ним шляпу.

Три ответа — и все три как мне надо. Переводчика по должности нет. Больной иностранец есть. К горячечным нельзя. Никитин не солгал ни в едином слове, и врагу не за что было зацепиться. А главное, он отбил атаку, даже не поняв, что эта атака в принципе проводилась. Отбил её порядком. Тем самым карантинным порядком, который я завёл и за который меня грыз ранее Званцев.

— Правильно ты ему всё сказал, Алексей Степаныч. — Я хлопнул его по плечу. — Лучше и не скажешь. И вот что. Ежели этот человек или другой какой снова про иностранца спрашивать станет, отвечай слово в слово так же. И мне сказывай тотчас. Уговор?

— Понял, чего ж не понять. — Он поглядел на меня искоса. — А что за человек-то, Михайло Алексеевич? Недобрый?

— Похоже на то. Разузнаю, скажу. Покуда просто помни. Про того больного лишнего не болтать никому.

Готье я нашёл в его каморке над книгами и пересказал всё. Он выслушал молча, только пальцы его замерли над страницей.

— Быстро он, — проговорил француз наконец. — Быстрее, чем я думал… Что ж. Стены у вас тут добрые, мсье. Посижу