Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

За две недели ни следа, ни слуха, ни куска знакомой меди на переплавке. И тишина эта нравилась мне куда меньше самой кражи. Вещь в двадцать пудов не тащат наугад. Её тащат туда, где для неё готово место.

Это что же получается? Кому-то взбрело в голову то же, что и мне? Да быть того не может. Подобное могло случиться только в том случае, если кто-то информацию о нашем с Лемке деле слил.

И число подозреваемых невелико.

Митрий к тому времени поднялся, ходил по палате и, когда я решил с ним заговорить в третий раз, отвечал ровно, слово в слово со вторым. Я держал его при больнице под предлогом слабой головы, и предлог этот, что удобно, был чистой правдой. Спешить я не хотел. Пока Митрий считал себя в безопасности, он мог ошибиться и выдать себя.

Между делами я завёз Шамшеву обещанное. Две полосы аглицкой пружинной стали, синеватой, звонкой, добытой через знакомство в порту. Порфирий Данилыч принял их, как принимают именинный пирог, погладил пальцем и ничего не объяснил. А я не спрашивал. Уговор есть уговор.

Тем более что и у меня самого завелось дело, о котором я покуда молчал.

Градусники Акима Фадеича расходились по лекарям уже дюжинами, трубки мои продолжал точить прежний мастер, и там работа шла ещё быстрее, чем с градусниками. Дело, начатое мною полгода назад, встало на ноги и шло само.

И я, поглядев на это, взялся за новую задачу. Ездил на третьей неделе за Литейный, не к Шамшеву, беседовал с одним немцем-инструментальщиком, возил с собой чертёжик, который никому не показывал. О задаче этой пока что больше никому не рассказывал.

Утрами я теперь завтракал у Бутурлиных, и завтраки эти держали меня лучше сна. Барон требовал новостей про украденный куб и стучал кулаком по столу.

— Двадцать пудов меди украли! Средь бела дня! — гремел он, пугая чашки. — Да я за такое в полку шпицрутены назначал! Сыскал бы ты мне этого вора, Михайло, я б его сам… на конюшню!

— Сыщу, Пётр Кузьмич. Медь не иголка.

— То-то что не иголка! А сыщешь, вези вора сюда, я погляжу ему в глаза!

Служанка по просьбе Дарьи Гавриловны подкладывала мне третий пирожок, а баронесса приговаривала, что я со своей работой стал слишком худ.

Дом жил, и в доме кроме всего прочего жили Митя с Николенькой, которые за зиму вытянулись немного и завели привычку встречать меня в передней вопросом, скоро ли им можно будет поглядеть на мои новые изобретения.

Скоро. Ведь следующие уже готовятся.

* * *

Шамшев явился в Мариинскую сам, никого не упредив, на исходе второй недели. Под мышкой он нёс ларчик, и по тому, как он его нёс, я понял, что день у мастера праздничный.

— Принимайте, Михайло Алексеевич. — Он поставил ларчик на стол и откинул крышку. — Обещал, что у меня для вас кое-что будет. Вот.

На синем сукне лежала вещь.

Щипцы. Небольшие, ладные, с тонкими губками в мелкой насечке. А меж рукоятей, у самого кольца, я увидел ту самую пружинную сталь, согнутую в дужку, и по рукояти шёл зубчатый гребешок с защёлкой.

— Возьмите жилу, — Шамшев подал мне кетгутовую нить со стола, — да сожмите. И пустите руку.

Мне уже было известно, что принёс Шамшев. Но я всё же последовал его указанию.

Я сжал. Защёлка сухо щёлкнула, зуб вошёл в зуб. Я разжал пальцы.

Щипцы висели на нити сами. Держали сами. Рука моя была свободна.

— Пружина на разжим, замок на сжим, — объяснял мастер. — Покуда защёлку не спустишь, не отпустит, хоть на стену вешай. Я у вас в перевязочной стоял, когда шины привозил. Гляжу, один жилу пальцами держит, другой вяжет, и оба потеют. А чего ж, думаю, железу не подержать? Железо не потеет.

Я вертел щипцы в руках, щёлкал замком и молчал, потому что говорить мешало сразу многое.

Первым делом от сердца отлегло. Изобретение Шамшева здорово меня порадовало. Всю дорогу от той его просьбы про сталь я ждал скарификатора. Готовился воевать с машинкой для кровопусканий, речи в уме складывал.

А мастер сделал вещь, которая кровь не пускает. Которая её останавливает! Я воевать собрался, а человек сделал зажим.

Однако кое в чём изобретение Шамшева меня всё же кольнуло. Ведь зажим стоял у меня в том самом списке, который я возил немцу-инструментальщику за Литейный, и стоял там третьим номером. Кровоостанавливающий зажим, наиглавнейший инструмент хирургии моего века, которым живёт всякая операция. Я собирался заказать его сам, по памяти, по тысяче раз державшей его руке.

Шамшев обогнал меня. На одном инструменте, на две недели, своим умом, глядя из дверей перевязочной.

Но всё же главное чувство, которое наполнило меня в этот момент, — азарт. Он пришёл мигом, весёлый и злой. Потому что в списке моём зажим был третьим.

А всего номеров в списке стояло одиннадцать!

Расширитель, чтобы рана держалась открытой сама и не нужны были четыре чужие руки. Крючья, корнцанг, иглодержатель, зонды желобоватые. Всё то, что в моём веке лежит в лотке у последней сельской операционной, а тут не существует нигде. Немец за Литейным уже считал мне сталь и работу. На одной вещи меня обошли. На наборе обойду я, и слава богу, что нас теперь двое таких на этот город.

— Порфирий Данилыч, — сказал я наконец. — Ведь это вы великую вещь сделали. Понимаете?

— А то как же. — Он огладил бороду, довольный. — Потому и цену назначу великую. Шучу, разумеется. Первую пару дарю, на пробу. А понравится, заказывайте дюжину, тогда и сочтёмся.

— Понравится. Уже понравилось. И пробу мы ей устроим нынче же. Кстати, а стали моей много ли извели?

— Половину полосы. — Шамшев прищурился. — А что до второй половины и до второй полосы, то не спрашивайте, Михайло Алексеевич. У мастера про запас спрашивать всё одно что у купца про выручку. Обидите.

Пробу я устроил через час, и устроил с умыслом. Позвал Штосса.

Иван Георгиевич всё это время старательно проходил назначенный мной курс лечения. Тетрадь проб он вёл, как обещал мне, по дням, крупу разбирал утром и вечером, трубку курил только затемно, и в тетради его кривая шла вверх, медленно, зато верно. Узел он вязал уже через два раза на третий. Но жилу пальцами держать пока не мог, соскальзывала.

Я молча подал ему щипцы и нить.

Он поглядел на меня с подозрением, взял, примерился. Сжал. Щёлкнуло. Он разжал пальцы, и щипцы повисли на нити, держа её за него.

Штосс глядел