Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

— Держит… — проговорил он сипло. — Салтыков. Она же держит сама. Ей же пальцы не надобны…

— Ей не надобны. — Я забрал у него инструмент и вложил обратно ему в руку. — А вам надобна она. Слабой руке свой инструмент, помните? Вот он и пришёл. Учитесь с ним, Иван Георгиевич. К весне будете оперировать.

Немец не сказал ничего. Только отвернулся к окну и стоял так с полминуты, а я не мешал, потому что видел его руку. Она сжимала щипцы. И теперь, полагаю, Штосс воспринимал этот инструмент, как замену своим пальцам.

То ли ещё будет! Щипцы — лишь начало. Хоть и положено оно не мной. Но всё равно радостно.

В тот же вечер я отдал и второй долг. Лудильщик Мироныч получил от меня слуховой рожок шамшевской работы, медный, лёгкий, с гравированным пояском. Старик покрутил его, приложил к левому уху, потом, хитро сощурясь, к глухому правому.

— Ишь ты. Правое-то не берёт и в рожок. — Он засмеялся первый. — Ну да мне левого за глаза. Спасибо, барин. Сорок лет никто не дарил, всё я дарил всем. Чудно-то как!

А вечером у Бутурлиных вышло представление. Барон завладел щипцами, едва я их вынул, щёлкал замком через весь ужин и объявил, что такой хваткой надобно держать интендантов. Дарья Гавриловна пригрозила выгнать нас обоих с железками из-за стола. А Настя молча забрала у барона щипцы, унесла к свече и до чая просидела над листом. И на листе, когда я заглянул, щипцы стояли уже нарисованные, в трёх поворотах, с пружиной отдельно и с подписями её рукой.

Впору отдать этот рисунок Шамшеву, чтобы в печатное наставление добавил. Но нет. Тут уж пусть работает сам.

Мне и так теперь его вновь перегонять!

* * *

В те же дни разрешилось и дело с Виллие.

Пришла официальная бумага по ведомству. Был разослан приказ по госпиталям, о раздельном содержании горячечных и о счёте служителей. В бумаге я узнал собственные слова, переписанные казённым слогом, вплоть до заколоченной двери.

Имени моего в ней не стояло нигде. По крайней мере, пока что.

А через день отставной майор Бессонов черкнул мне две строки от себя.

«Яков Васильевич ответом вашим доволен, велел передать, что за трудами вашими наблюдать станет и впредь».

И более ничего.

Я сложил письмо и решил, что это лучшая похвала из возможных. Мои слова пошли гулять по всем госпиталям империи, а мне велено работать дальше. С этого человека и того много.

А через день больница провожала Ефима.

Тут я, признаться, ждал долгой поправки и ошибся. И в данном случае, ошибся к счастью.

Парень был слаб телом, тонок в кости. По всякому моему расчёту ему полагался месяц лёжки. Однако дух у него оказался невероятный. Он поднялся за полмесяца. Воля в этом тщедушном теле сидела такая, что хворь, похоже, сама устала с ним тягаться. К концу второй недели он уже сидел за списками по два часа в день, и выгонял его из-за конторки только отец.

Уезжал он домой, долечиваться на отцовских хлебах. У ворот, я видел, уже стояли сани, Скопин-старший держал вожжи, и Ефим, замотанный по глаза, прощался с Тимофеем.

— Прописи мои тебе оставляю. — Он вынул из-за пазухи тетрадку. — Все, с начала. По странице в день, слышишь? И чтоб к Пасхе писал сам, без подглядки.

— Напишу. — Тимофей стоял на костылях прямо, по-солдатски. — Я тебе, Ефим Силантьич, письмо напишу. Своей рукой. Первое в жизни будет, вот тебе и напишу!

— Ну гляди. Обещался! — Ефим шмыгнул носом, сгрёб его за плечи, и они стукнулись лбами, засмеялись оба. — Экзамен приеду принимать сам!

Скопин-старший, прощаясь, стиснул мою руку в обеих своих и держал так дольше, чем позволяло приличие.

— Должник я ваш, — выговорил он наконец. — По гроб.

— Сочтёмся, Силантий Поликарпыч. Ефима берегите, вот и весь счёт.

Сани тронулись, Тимофей махал костылём, и вся пристройка высыпала махать. Я стоял в дверях и думал, что несколько недель назад оба были тяжело больны.

А нынче писарь-недоучка и счетоводов сын принесли пользу моей больнице, и разошлись, считай здоровыми.

И остались друзьями.

* * *

Этим же вечером я вновь встретился с Митрием. Держать его больше было нельзя. Но он до сих пор молчал. Ни слова не рассказал.

Голова у него зажила, причин держать его здесь я больше не найду.

Придётся отпустить. Но отпускать единственную нить к разгадке исчезновения куба…

Что ж, сейчас посмотрим.

Никитин увязался следом за мной.

Напоследок мы говорили о пустом. О жене, что заждалась, о ребятах, о том, что пристав, поди, с него голову снимет за куб.

Митрий вздыхал, крестился, божился:

— Да не моих рук беда, барин!

И на все прежние вопросы отвечал слово в слово, как отвечал во все предыдущие разы. Ни единой трещинки.

Выходит, что амнезия у него настоящая. Не могли же его обучить настолько хорошо. А если и могли, то Митрий и его «учитель» уж больно хитры.

Но тут, когда пациент наш уже был готов собираться, Никитин задал ему вопрос.

И спросил-то, я уверен, вовсе не для проверки, а из простого мужицкого сочувствия.

— Жаль тебя, друг. Как же ты так головой-то умудрился приложиться? Я такого даже не у каждого солдата после ранения видывал! — Он поцокал языком. — Смотри, ходи впредь опасливо.

— И не говори, мил человек. — Митрий вздохнул от души. — Скользко больно у вас там, у дровяного вашего сарая. Ноги-то враз и разъехались, я и охнуть не успел, как…

Он осёкся на половине слова, на вдохе, и в палате стало очень тихо. Митрий глядел на Никитина, Никитин на меня, а я глядел на человека, который якобы не помнил ничего с самой Ижоры.

Про дровяной сарай ему не говорил никто. Про наледь ему не говорил никто. Я сам запретил, первым же вечером, и запрет мой во дворе держали крепко.

Не помнящий не знает, где упал.

А он знал.

Тут уже я не удержался и схватил его за грудки.

— Вот ты и попался, — усмехнулся я.

— Барин, вы чего? Нельзя так! Я же больной! — запричитал он.

— А вот тут ты ошибаешься, — холодно ответил я. — Тебя только что выписали, Митрий. А потому я могу распоряжаться тобой так, как захочу.

Митрий затрясся, проглотил сухой ком.

И я понял, что с минуты на минуту узнаю, куда делся куб.

И