Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Глава 11

Держал я его за грудки недолго. Ровно столько, сколько надобно, чтобы человек понял, что отпираться поздно. А после усадил обратно на койку, потому что трясти сотрясённую голову дело глупое, и я сам первый это всем запрещаю.

— Сядь. И слушай меня, Митрий. — Я говорил тихо, и от того ему делалось даже хуже, чем от крика. — Хватит уже притворяться, что ты непомнящий. Ты помнящий, и помнишь всё! Про сарай ты знать не мог, тебе не сказывал никто, я за тем проследил особо. Стало быть, и остальное при тебе. Дорога, двор, куб. Всё. Рассказывай, куда дел мою медь?

— Барин… — Губы у него прыгали. — Барин, я…

— Я не пристав, заметь. И не судья. Я лекарь, который тебя с разбитой головой две недели выхаживал. И я покуда один знаю, что ты врёшь. Один, понимаешь? Расскажешь сам и всю правду, так оно одним мной и кончится. Станешь запираться, поедешь к приставу, а уж пристав с тобой говорить будет иначе. Я об этом позабочусь.

Никитин у двери сложил руки на груди и сделался вдруг очень большим. Решил добавить немного угрозы нашей беседе.

Митрий посмотрел на нас с Никитиным, потом перевёл взгляд на свои ладони, закрыл ими лицо. И, наконец, сломался. Тут же переменился и принялся выкладывать всё, как на духу.

— Не крал я, барин! — Он прижал кулаки к груди. — Вот вам крест святой, не крал! Оно всё в Ижоре сталось, на дворе, где перемену ждали…

— Лошадей меняли? Ну, и что там случилось? — продолжал давить я.

И полилось.

В Ижоре, на постоялом дворе, где обозы пережидали вьюгу, к нему подошли двое. Про эту парочку я слушал, не перебивая. Они меня интересовали особенно. Ведь это как раз и есть, выходит, мои враги.

— Степенные, в хороших тулупах, говорили спокойно, поначалу даже не грозили, только намекали… — бормотал Митрий. — Потом показали бумагу. Гербовую, с сургучной печатью, всё честь по чести! Сказали, что куб медный забирается по казённой надобности для военного ведомства, а оставшийся лом их не интересовал. Поэтому к другим ямщикам они не подходили.

И добавили, чтоб шуму не поднимал, потому что дело казённое, тихое.

Пригрозили, выходит.

— А ты и поверил, дурак! — хмыкнул я.

— Дык печать же, барин! — Он развёл руками, и в этом жесте была вся его правда. — Я грамоте не разумею, а печать видал. У пристава такая же. Кто ж супротив печати пойдёт? Они куб на свои сани перегрузили, у них и снасть была, и катки, всё при них. Сноровисто так перекладывали. Видать, не впервой им медь ворочать…

— На каких санях увезли? — продолжил допрос я. — Куда поехали, видал?

— Сани справные, парой запряжены. — Он замотал головой. — А куда, не глядел, барин, я нарочно не глядел. Целее, думал, буду… Они ж мне явно дали знать. Если проболтаюсь, то… Всё. Конец мне!

— Сколько ж тебе дали?

Митрий сжался.

— Трёшницу… — прошептал он. — Серебром. Сказали, за понятливость. А я… а мне… Барин, у меня ребят двое, а жалованье знаешь какое…

— Знаю. Дальше. Кто тебя учил, что лекарю отвечать? — я перешёл к главному вопросу. — Уж больно хорошо ты притворялся. Две недели пытался нас за нос водить. И что-то я здорово сомневаюсь, будто такому ремеслу ты сам обучился.

Вот тут он побелел по-настоящему. Даже губы побелели.

— А вот это, барин, самое странное… Тут вот ведь как всё вышло-то, — он сглотнул. — Третий там был. У тех двоих вроде как за старшего, а сам на них не похож вовсе. Чистый такой, обходительный. По-учёному говорил, складно. Он мне и сказал. Спросят, мол, где куб, ничего не отвечай. Если бить будут, специально головой приложись, да посильнее. А лучше сразу, мол, скажи, что по дороге ударился. И обязательно разъяснить велел, что у людей память отшибает, тому, мол, всякий лекарь поверит. Слово в слово так и сказал, про лекаря-то.

— Так ты, дурак, специально там на льду поскользнулся? — бросил Никитин.

— Нет же! Дык вышло-то ещё хлеще! Я ж и в самом деле упал. И, признаюсь, первые часы ничего не помнил. А потом… Потом, каюсь, барин, скрывал от вас. Всё это время.

Мы с Никитиным переглянулись.

Ну и история… Прямо-таки пророческая. Дали человеку задачу головой приложиться, и судьба распорядилась над ним именно так, как было велено.

— Каков из себя этот третий?

— Годов сорока. Сухонький, бритый чисто. Шуба не богатая, а справная. Голос мягкий такой, ласковый даже. — Митрий наморщил лоб, вспоминая. — И вот ещё на что я обратил внимание, барин. Пальцы у него уж больно приметные. В чернилах все, у ногтей-то. Я ещё подумал, писарь, что ли…

Пальцы в чернилах. Я запомнил это и отложил на потом. Имён, очевидно, Митрий не слышал. Однако он мог услышать кое-что другое.

— А двор? Куда куб повезли, не слыхал? — уточнил я.

— Краем уха, барин… — Он замялся. — Те двое промеж себя обмолвились. За Московскую, мол, заставу. Боле ничего не скажу, не знаю.

Больше из него и вправду взять было нечего. Я поглядел на этого несчастного мужика, продавшего чужое сердце завода за три рубля серебром, и злость моя, как ни странно, почти вся вышла. Не он это придумал. Им просто воспользовались. Обманули, запугали, ещё и сверху доплатили.

— Вот что, Митрий. Поедешь домой, к приставу, и повинишься ему в том же, в чём мне. Про бумагу, про печать, про трёшницу. Я приставу отпишу наперёд, чтоб тебя не ломал, ты мне свидетелем нужен целым. А трёшницу… — Я подумал. — Трёшницу отдашь в церковь. Сам. Ясно тебе?

— Понял, барин… — Он вдруг ткнулся лбом мне в руку, и я едва успел её отнять. — По гроб не забуду, барин. Я ж думал, вы меня в железа…

— В железа тебя ещё успеют. Ежели соврал хоть в слове.

Не соврал. Это я видел по нему так же ясно, как видел две недели назад его страх.

Отпустили мы его на другое утро, с попутным обозом. У ворот он обернулся, поклонился больнице в пояс всей разом, и Никитин рядом со мной хмыкнул.

— Жалко дурака, Михайло Алексеевич. Ведь употребили мужика втёмную и выбросили.

— Жалко, — согласился я. — Только заметь себе, Алексей Степаныч, как чисто употребили. Бумага, печать, деньги малые, наука для лекаря. Тут всякий шаг вперёд продуман. Такие люди по уму работают.

А наутро я сидел у Андрея, и брат мой слушал меня, не перебивая.

— Казённого требования на