Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

— А вот это самое интересное, — он побарабанил пальцами по конторке. — Посуду перекупил, как мне шепнули, комиссионер с Гороховой. Домовладельца моего третьего дня видали в гостях. Тоже на Гороховой. — Лемке усмехнулся, невесело и криво. — В нашем деле, герр Салтыков, ежели все нитки тянутся на одну улицу, то и клубок ищи там же.

Гороховая. Аптека Функа. Та самая, в которой закупаются бедные пациенты Красовского.

— И что делать станете, Адам Васильевич?

— Торговать, — он пожал плечами с достоинством. — Посуду сыщу у других, коли тут не продадут. Цен не подниму. И товар мой пусть нюхает хоть вся Гороховая, у меня всякая склянка чиста. Немца слушками не возьмёшь, герр Салтыков, немца берут только ценой. А вот на цену у них, боюсь, деньги найдутся…

Веер ярлыков лежал у меня в столе и ждал своего часа, и час его, похоже, подходил. Я рассказал Лемке про склянки Кузьмы Лукича, про одиннадцать прописей одной руки и про догадку, которую покуда не проверил. Он выслушал, кивая, и под конец сказал ещё кое-что.

— Функ сам по себе такого не затеет. Он лавочник, ему воевать дорого. — Лемке надел очки. — Так широко: склянки, дом, слушки, да ещё и разом… Так воюют на чужие деньги, герр Салтыков. За Функом кто-то стоит. И сдаётся мне, что стоит он не только за Функом.

И мысль эта особенно интересна. Я бы предположил, что за Функом стоит тот же Красовский. Но вот у него-то как раз с деньгами сейчас могут быть беды. Не станет он спонсировать аптекарские войны.

Но если не он, тогда кто?

* * *

Досиживать вечер спокойно я после такого не мог, и назавтра с утра поехал глядеть тот двор за Средней Рогаткой. Глядеть только, ничего больше. Балуев отговаривал, сулил послать людей, но тут я упёрся. Медь моя, и глаза мои.

Двор стоял там, где сказано, за старым кирпичным сараем, в стороне от тракта. Забор новый, тесовый, в человеческий рост, ворота крепкие. Я оставил сани за сараем и подошёл пешим, со стороны пустыря, где в заборе сыскалась щель.

И в эту щель я увидел то, за чем ехал

Посреди двора, на кирпичной подушке, стоял мой куб. Целый, тёмный, тускло-медный, тот самый, я узнал бы его из тысячи по мятой горловине. А вокруг него шла работа, спорая и хозяйская.

Двое каменщиков перекладывали под него печь, третий таскал кирпич. У стены лежало новое тесовое корыто и медный змеевик, блестящий, только с верстака. Поодаль дымилась времянка, и рядом с ней грелись работники.

Надо сказать, впечатление от этого у меня сложилось однозначное. Во дворе стоит такая деловая суета, будто людям всем этим щедро платят за их работу. Иначе не бывает.

Печь, подушка, змеевик. Вся схема моя, до последней мелочи.

Краденое прятать они даже не пытались. Там вовсю шла стройка. То же самое, что строил я у Лемке, один в один. Словно по моему же чертежу всё и делалось. Моё дело копировали, спокойно и с размахом, на чужие деньги, о которых говорил Лемке.

Я стоял у щели и приготовился уже было отходить, чтобы составить план «атаки» на это заведение.

И в этот момент из дома во двор вышли двое. Первый, по виду приказчик, что-то говорил и показывал на печь.

А второй слушал, заложив руки за спину, и изредка кивал. Стоял он вполоборота ко мне, в добротной тёмной шубе, и было в его манере слушать что-то такое, от чего каменщики работали не разгибаясь.

Потом он повернулся, и я увидел лицо.

И этого человека я прекрасно знал.

Глава 12

Клавдий Петрович Ренар.

Тот самый обходительный француз из лионских страдальцев, с которым меня свёл Полторацкий на своём вечере. Тот, кто показывал дамам свежий рубец, выдавая его за память о революционном штыке. Тот, кто на прощание любезнейшим образом расспрашивал меня об учителе Бутурлиных.

И вот теперь он стоял посреди двора, где на кирпичной подушке стоял мой краденый куб, и распоряжался работниками так, что каменщики не разгибались.

Первым моим желанием было выйти из-за забора и шагнуть во двор.

Но я всё же сдержался. Вместо того я прижался к щели плотнее, задержал дыхание и стал слушать. Двое у печи говорили, не таясь. День выдался морозный, но не ветреный, а потому я хорошо слышал, о чём они беседуют.

— … печь чтоб к марту стояла, Клавдий Петрович, раньше не выйдет, — частил приказчик, тыча рукавицей. — Каменщики божатся, к марту. А корыто и змеевик хоть нынче ставь.

— К марту так к марту. — Голос у Ренара был всё тот же, мягкий, любезный, каким он рассказывал дамам про лионские страдания. — Кора когда будет?

— Сговорено. Только не голландская, голландская кусается. Повезут с юга, через Одессу, там она вполовину дешевле.

— Вполовину дешевле и вполовину слабее. — Ренар усмехнулся. — Впрочем, неважно. На ярлыке про то писать не станут. Наставления к склянкам наш лекарь уже сочиняет, я читал. Выходит у него убедительно, хоть сейчас в печать.

Наш лекарь. Я стоял, вжавшись щекой в мёрзлый тёс, и запоминал каждое слово.

Они потолковали ещё про извёстку, про сторожа и про какие-то бочки, а после ушли в дом, и я тихо отступил от забора, добрался до саней и велел трогать.

Думал я всю обратную дорогу, и мысли мои укладывались в три коротких вывода.

Первый. Они не медь украли. Они забрали моё дело целиком, от печи до печатного наставления, и собираются торговать тем же, чем торгую я, только дешевле, слабее и с обманом на ярлыке. Куб им был нужен ровно затем же, зачем и мне. Другого в военное время не сыскать.

Второй вывод не складывался, и я честно себе в этом признался. Ренар. Ну не клеился он к этому двору! Книжник, переводчик, живёт с чужих строк. Ищет вовсю своего земляка Готье, об этом я уже давно знаю. И вдруг стоит хозяином при краденом кубе и рассуждает про кору с ярлыками.

Зачем? Мои изобретения красть?

Так он в медицине не смыслит ни черта, ему трубку от клизмы не отличить. Денег на такой размах у переводчика нет и быть не может, тут одной меди на тысячу, да двор, да люди… Стало быть, либо я чего-то о нём не знаю, либо хозяин всего этого дела вовсе не он.

Картина выходит странная, и никак она не складывается. Совсем недавно Ренар был заинтересован одним лишь Готье, а