Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

недели, от силы четыре, вы сами всем так сказывали. Скорбный лист мой не вечен. Служители не слепы. Дети ждут. Ещё неделя, и ваша комедия начнёт расползаться по швам, а вместе с нею и вы. Один донос уже был писан про здорового иностранца, помните? Второго ваша больница может не пережить. — Он поглядел мне в глаза. — Решать надобно в эти дни, мсье. Так или иначе.

Крыть было нечем. Календарь воевал против нас исправнее всякого Ренара.

— Дайте мне два дня, — сказал я. — Два дня, Лука Осипович. Я что-нибудь придумаю. Я всегда что-нибудь придумываю, вы знаете.

— Знаю. — Он слабо улыбнулся, первый раз за вечер. — Потому и сижу тут, а не трясусь в повозке на пути в другой город. Два дня, мсье. Идите спать, на вас лица нет.

Этой ночью мне пришлось дежурить в Мариинской, а потому я пристроился в одной из комнатушек, чтобы хоть немного поспать. В то время меня подменял другой лекарь, с которым мы ещё были едва знакомы. И он пообещал разбудить меня ко второй половине ночи.

Однако спал я скверно, ворочался, и всю ночь мне снились заборы со щелями. Встал в итоге я раньше срока и решил провести внеплановый обход. По дороге в палаты я завернул к каморке Готье.

И тут же обнаружил, что дверь в его каморку открыта.

А внутри никого нет.

Глава 13

Я стоял на пороге, держась за косяк, и глядел внутрь.

Пусто. Нет, даже хуже. Я бы назвал это иначе.

Брошено.

Тюфяк сбит и наполовину сполз на пол. Стул опрокинут. Драгоценные книги Готье лежали на полу веером, будто их задели в спешке. Свеча в шандале стояла погашенная, и по смятому фитилю я видел, что гасили её пальцами, наспех, на ходу.

Я тронул тюфяк. Холодный. Ушёл давно, ещё за полночь.

За стеной, в глубине больницы, уже гремела кухня. Гремела нынче по-иному, глуше, и не тянуло от неё ни мясным духом, ни сдобой, и я отметил про себя, какой нынче день.

Девятнадцатое февраля. Чистый понедельник, первый день Великого поста. Вчера город догуливал масленую, блины пекли даже у нас, и Фрол ходил довольный, потому что выпросил у кухарки целую стопку для выздоравливающих. А нынче семь недель рыбы, грибов да каши. Пост в этом веке входил в дом, как входит строгий гость, и весь дом старался следовать его правилам.

А у меня тем временем посреди больницы стояла пустая каморка.

Первым делом я заставил себя стоять на месте и думать, потому что бегать и звать было поздно, а затоптать следы рано.

Похитили? Я обдумал этот вариант и тут же отбросил. Стены тут в палец толщиной, рядом лекарская, через сени палата. Возьмись кто связать взрослого мужчину, был бы шум, возня, крик, и его услышали бы десять человек. Да и следов борьбы нет. Вещи задеты, а не разбросаны.

Ушёл спокойно, по своей воле? Тоже нет. Спокойно уходящий забрал бы книги. Для этого человека книги были всем именьем, он их из шести домов с собой таскал. Бросить их Готье мог только в одном случае.

Если бы решился бежать — и срочно.

Стало быть, среди ночи мой друг сорвался с места и рванул, погасив свечу пальцами и не тратя времени даже на то, чтобы поднять стул. Испугался. Но чего?

Я обвёл каморку глазами ещё раз. И взгляд мой зацепился за подоконник.

Там стояла доска.

Мы с ним доигрывали партию, начатую ещё на прошлой неделе, по ходу в день. Я заходил вечером, делал свой ход, он думал до утра и отвечал. Позицию я помнил наизусть: вчера в ней было напряжённое равновесие, и я весь день прикидывал, как размениваться.

Нынче позиция была другая.

Чёрный король, который принадлежал Готье, ушёл у меня со своего места. Через всю доску, в дальний от игры угол, за линию собственных пешек, туда, куда королю в один ход не попасть никогда и никак. Все прочие фигуры стояли нетронутыми.

Ход, которого не бывает. Человек, игравший со мной и с жизнью по всем правилам, перед бегством подошёл к доске и сделал невозможный ход.

Я глядел на этого одинокого короля в углу и понимал, что мне оставили знак. И не понимал какой. Забрал это непонимание с собой и пошёл будить больницу.

Дежурил в ту ночь Плетнёв.

С Родионом Трифонычем Плетнёвым мы служили под одной крышей полгода и были знакомы, стыдно сказать, совсем уж мельком. Причина простая. Я жил днём, он ночью. Ночные дежурства он выпросил себе сам, все подряд, и остальные лекари уступили ему это сомнительное счастье с превеликой радостью.

Был он из мещан, двадцати шести лет, выслужился в лекари из лекарских учеников, и на этом пути, надо думать, наелся такого, что любому барину и не снилось. С людьми в общении Родион Трифоныч мучился. Краснел, глотал окончания, глядел в сторону, а при чинах и вовсе каменел лицом и отвечал по-солдатски, через силу.

Зато с телом человеческим он не робел вовсе. Я видал однажды мельком, как он вправлял вывих, спокойными, точными, совершенно отдельными от его смущения руками.

Дежурство его к тому часу ещё не кончилось. Нашёл я его в приёмном покое, над бумагами, и по одному его виду понял, что о пропаже он ещё не знает.

— Родион Трифоныч. Ночью из каморки при лекарской ушёл больной. Иностранец. Расскажите мне вашу ночь, всю, по часам.

Он вскочил, вытянулся, покраснел пятнами.

— Ваше… господин Салтыков… я не отлучался, вот листы…

— Сядьте. — Я сел первым, чтобы ему было легче. — Вас никто не винит. Мне надобно знать, что было ночью. Кого привозили, кто ходил, кто спрашивал. Всё подряд.

И вот тут я получил то, чего не получил бы ни от одного лекаря этой больницы.

Листы Плетнёва.

Скорбные листы у нас пишут все, и пишут как заведено, коротко. Имя, звание, с чем поступил, что назначено. Плетнёв писал иначе. В его листах стояло всё. В котором часу привезли, с четвертью. Кто привёз, извозчик или свои, и на чём. В чём человек был одет. Трезв ли. Чем от него пахло. Что говорил, покуда его записывали, и что говорили те, кто привёл.

Пишет он, пожалуй, даже подробнее, чем в двадцать первом веке. А уж в моей эпохе истории болезни славились огромным размахом.

— Это у вас откуда такая манера? — не удержался я, листая. — Вот, извольте. «Чем от него пахло». Зачем вам, чем от