Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

И вот эту загадку, полагаю, решить будет особенно непросто.

* * *

Через день меня позвал к себе Михаил Михайлович Робек, и разговор у нас вышел такой, что я забыл про двор за Рогаткой на целые сутки.

Главный лекарь сидел за столом, а перед ним лежала бумага с печатью ведомства. Он молча повернул её ко мне.

И впервые за долгое время пришедший в Мариинскую документ меня порадовал.

— Понимаете, о чём идёт речь, господин Салтыков? — обратился ко мне Робек. — В правлении осведомлены о новых порядках содержания больных. И они хотят большего.

В документе было сказано, что созданные мной порядки приняты во внимание и что к весне ожидается прибытие новых партий раненых воинов из австрийских пределов, кои оставлены были там на излечении.

«Ввиду того, что в Мариинской больнице узакониваются полезные новшества, вам предлагается заблаговременно озаботиться, дабы известное госпитальное бедствие, ранам сопутствующее, пресечено было в самом начале…»

Другими словами, мне дают зелёный свет. Сами просят, чтобы я изобрёл методику. Говорят о болезни, которую в моём времени знали как гангрену. Здесь же её называют…

— Гниль, — назвал Робек, когда я поднял глаза. — Госпитальная гниль, Салтыков. Вот чего они боятся, и правильно боятся. Вы её видали?

— Приходилось. — Видал я её, правда, в учебниках истории медицины, но уточнять это не стал. — Рана чистая, шов ровный, а на пятый день края чернеют, пойдёт вонь, и человек сгорает за неделю. И следом происходит то же самое с соседями по палате. Сгорают один за другим, как свечки.

— Именно. Всё верно говорите. — Робек тяжело вздохнул. — Я её ещё в Гатчине насмотрелся на всю жизнь. Там я работал до того, как стал здесь главным лекарем. Госпиталь, двести раненых. К осени хоронили по десятку в день, и не от пуль. Резали выше и выше, а она шла следом, как пожар за порубкой. — Он помолчал. — Так вот, Салтыков. К весне, как встанет путь, повезут наших из венгерских городков. Тяжёлых, лежалых, с ранами полугодовой давности. И класть их будут к нам, потому что мы теперь, изволите видеть, образцовые. Понимаете, что это значит?

— Понимаю. Значит, к их приезду у нас должно стоять отделение, в котором гниль не живёт.

— Быстро понимаете. — Робек удовлетворённо кивнул и тут же перешёл к сути дела. — А теперь слушайте, что я вам скажу от себя, и слушайте внимательно, потому что дважды я такого не говорю. Вы у меня полгода. За полгода вы завели тут порядка больше, чем иные заводят за двадцать лет. Но по старшинству вы никто, Салтыков. Это вы осознаёте?

Разговор набирал обороты. И я пока не догадывался, к чему он ведёт.

— Осознаю. Я обычный штатный лекарь. Так к чему вы это?

— К тому, что я лично с радостью поставил бы вас выше, несмотря на возраст. Однако место старшего лекаря у меня одно, и оно занято Карлом Фёдоровичем по праву и по заслугам.

— Я не претендую на место господина Мейера, — тут же ответил я. — Глубоко его уважаю и ни в коем случае не стану…

— Знаю, и ценю это, Михаил Алексеевич, — перебил меня Робек. — Но всё же с идеями, что живут в вашей голове, оставаться на посту обычного лекаря… Неудобно. Есть иной ход. Сверхштатного старшего лекаря, с особым отделением под его началом, правление утвердить может. Не за красивые глаза и не за мои слова. За дело, которого до вас не делал никто. Вот оно, это дело, перед вами лежит! — он постучал пальцем по бумагам. — Поставьте отделение. Примите весенние обозы. Удержите гниль. И если мы с вами угодим вышестоящим… Что ж, тогда вам новой должности попросту не избежать.

В кабинете стало тихо. Я глядел на бумагу с печатью и уже видел за ней всё разом. И палаты, и корпию, и счётные тетради.

Про госпитальную гниль я знал многое. Точно так же, как о тифе. То, чего не знают другие. В моём веке её разобрали по косточкам. Живёт зараза в грязи, а разносят её по палатам руки, корпия и губки. Одна губка, которой обмывают дюжину ран подряд. Корпия, которую пожалели выбросить и подсушили для второго раза. Зонд, который вытерли о фартук. Хирург, идущий от гнойного к чистому.

Вот её кони, на которых она объезжает госпиталь за неделю. Разорви эту цепочку — и она задохнется. Только разорвать её в этом веке означало переломить весь заведённый порядок перевязки, всю смету и половину привычек, святых для всякого здешнего лекаря.

Одно дело — научить пару цирюльников мыть руки. И совершенно другое — внедрить правила асептики и антисептики на целую больницу и за её пределы.

Это немыслимый скачок вперёд. И он спасёт не только раненых. Потенциально это защитит миллионы людей от гибели.

Ещё один шаг, который может повернуть историю.

— Идея мне эта по душе, — сказал я. — Берусь!

— Я и не сомневался. — Робек впервые за разговор усмехнулся. — Идите, Салтыков. Время на подготовку у нас ещё есть. Но его совсем немного. Скоро весна. Боюсь, у нас едва ли есть хотя бы один месяц.

Из кабинета я вышел с головой, полной новых мыслей.

Выходило, что моя новая задача сходится с задачей Виллие, как две половины. Яков Васильевич велел повторить опыт и найти причину. Вот и повторю! Тот же приём, что с тифом, только на ранах. Раздельные палаты, раздельные руки, свой счёт, и к лету числа лягут на стол сами.

Вот только для этого отделения мне придётся выбрать лучших лекарей. Тех, в ком я полностью уверен.

Врагов эта затея мне тоже сулила новых, и я их уже видел наперёд. Корпию для больниц щиплют по домам сердобольные дамы, считают её казённым добром и жгут её после использования не сразу. А я собирался ту корпию после первого же больного жечь.

Что ж, вот и ещё одна моя собственная война намечается. Создание гигиены.

Но пока я ещё к этому не приступил, и вечер в больнице подарил мне хоть какие-то хорошие новости.

Заглянул ко мне Пахом, незваный, просто показаться. Рука его гнулась уже на две трети, пальцы держали рубанок, и чурбачок мой он всё ещё таскал в кармане. А с собою он привёл двоих артельных, у одного плечо застыло после вывиха, у другого пальцы свело от старого пореза.

По артелям, по его словам, слух пошёл, что барин руки чинит. Так ко мне выстроилась очередь из списанных людей.

Работы теперь будет навалом. Но работа