Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

— Так ведь… — Он поглядел в сторону, помялся и вдруг заговорил, впервые за разговор, свободно. — По запаху половина болезни видна, господин Салтыков. От пьяного вином несёт, от угоревшего дымом, у кого нутро гниёт, от того сладким тянет, дурным. А запах в покое до утра не доживёт, выветрится. Вот я и пишу, покуда слышу.

— А вслух отчего молчите про такое?

— Говорить я не мастер. — Он опять начал глядеть в сторону. — Скажу вслух, засмеют. Нюхает, скажут, как пёс. А запишу, оно и спрошено с меня не будет. Бумага за меня скажет.

Бумага за него говорила лучше иного доклада. За ночь поступило трое.

Первый, извозчик с грыжей, привезён товарищами в первом часу, вправлен, оставлен до утра. Второй, старик с грудной жабой из ближнего переулка, доставлен дочерью во втором часу, отпущен с каплями. Оба мне понятные, обыкновенные.

А вот третий заставил меня перечитать запись дважды.

«В третьем часу пополуночи привезён на извозчике мещанин, назвался Фёдором Кузнецовым, тридцати лет. Перелом правого предплечья. Сказывает, упал с лестницы в доме, где квартирует. Привёзший его человек остался ждать в санях и в покой не входил. Больной трезв, платье справное, сапоги новые. Просился в дальнюю палату, к теплу, жаловался на озноб».

Просился в дальнюю палату. В ту, что через сени от лекарской. От каморки Готье её, как я хорошо знал, отделяла одна дверь.

— Кузнецов этот сейчас где?

— Там и лежит, в дальней. Рука в лубке, я ночью сам накладывал. Перелом чистый, простой…

— Пойдёмте-ка поглядим ваш чистый перелом.

Мужик лежал у печи, на лучшем месте, и при нашем появлении прикрыл глаза, показывая, что спит. Лет тридцати, крепкий, гладкий. Я поздоровался, назвался, взял табурет и занялся его рукой, а заодно и им самим.

Перелом был. Настоящий, свежий, предплечье вздуто, кость отзывалась там, где ей положено. Лубок Плетнёв наложил отлично, мне и придраться было не к чему.

Только вот больше на этом человеке не было ничего.

С лестницы падают телом. Летят на ступени, цепляются, обдирают ладони, бьют колени и бёдра, к перелому непременно прикладывается ссадина, синяк, хоть царапина. Я перевидал за две жизни сотни таких падений и знал, как они выглядят, наизусть. А тут логика моя не работала. Ладони целые, гладкие. Колени целые. Ни ссадины, ни синяка нигде, я проверил. Одна кость, и сломана она поперёк, ровно, аккуратно, как ломают палку через колено.

Так не падают, это я знал твёрдо. Так обычно бьют: одним ударом по уложенной на опору руке, чужой рукой и с умением.

— С лестницы, говоришь, — сказал я, закончив. — Крутая была лестница?

— Крутая, барин… — Голос спокойный, речь заготовленная. — Тёмная. Обледенела, вишь, ступенька-то…

— А сам-то чей будешь? У кого квартируешь?

— У Сидорова, купца, на Пряжке… дом с зелёными воротами…

Отвечал он гладко, не задумываясь, и гладкость эта нравилась мне меньше всего. Человек, которому вправду больно, отвечает вразнобой, морщится, сбивается. Этот шёл по ответам аккуратно и обучено.

Как по мосткам, доска к доске.

— Бывает. — Я поднялся. — Лежи. Рука срастётся, недели через четыре будешь здоров.

Он ждал вопросов, я это видел. А я не стал их задавать, потому что спрашивать его было пустой тратой, молчать этот человек умел. Мне хватало листа Плетнёва. Привезён в третьем часу. Привёзший остался в санях. Просился в дальнюю палату.

В коридоре я остановился у окна, поглядел на белый двор и сложил наконец всю картину, от начала до конца.

Никитин. Вот с чего всё у нас началось, с его ответов тому вежливому господину, который явился за Готье.

«Переводчиков при больнице не держим. Иностранец есть, лежит больной. К больным посторонних не пускают, потому что зараза».

Три хороших ответа, и я ещё хвалил его за них. А Ренар эти три ответа выслушал, увёз с собой и сделал из них вывод, который предсказать было трудно.

Ренар оказался хитрее, чем я думал. Он кое-что понял.

Посетителя к больному не пустят. А больного к больному положат.

Дальше, по моему разумению, всё шло просто, как всё у этих людей. Взяли крепкого молчаливого мужика. Сломали ему руку буднично, наверняка за хорошие деньги и с его согласия. Среди ночи, когда при покое был один робкий лекарь, привезли, и мужик попросился в дальнюю палату, к теплу. Кто откажет человеку с переломом в тепле? Особенно, когда в другой части лежат заразные.

Конечно же. Его взяли и оградили от них. Положили ближе к Готье.

А ночью он встал. Может, просто прошёлся по сеням, приотворил дверь каморки, поглядел на спящего. Делать ему, я полагаю, ничего и не требовалось. Ему надо было увидеть лицо.

И Готье проснулся. Или не спал. Он, я думаю, давно уже толком не спит. Увидел в дверях чужого человека, разглядывающего его в темноте. И понял то, что понял бы на его месте всякий, кто тринадцать лет считает чужие взгляды.

Нашли.

Вот тогда он и погасил свечу пальцами, бросил книги и ушёл в ночь — в чистый понедельник, в город, где его ищут. А перед тем, я теперь был в этом уверен, задержался на десять секунд у доски.

Не стал меня беспокоить, не стал тратить время на поиски меня. Скрылся, а мне оставил одно единственное послание.

Я вернулся мыслями к чёрному королю, стоящему в углу за линией пешек, и теперь этот ход читался ясно, как печатная строка.

Король ушёл с доски, на которой играют по правилам. Ушёл сам, невозможным ходом, туда, где его не достанут фигуры. Партия не сдана, король не опрокинут.

Он просто вышел из игры, потому что игра пошла против правил.

Жив. Свободен. И вернётся к доске, когда можно будет ходить по-людски.

Я осторожно, не сдвинув ни одной фигуры, накрыл доску платком и запер каморку своим ключом.

Ближе к утру явился Никитин. И ему я рассказал столько, сколько следовало. Алексей Степаныч расстроился так, что глядеть было больно.

— Выходит, это я его… — Он стиснул шапку. — Тому господину лишнего наболтал, а он вон чего…

— Ты ему трёх слов лишних не сказал, я сам проверял. Не казнись. Тут не в словах дело, тут человек умный попался, ему и правды довольно. — Я хлопнул его по плечу. — Лучше вот что. Ворота, двери, приёмный покой. Всякого нового человека примечай, хоть больного, хоть здорового. Кто, с чем, кто привёз. И Плетнёву накажи то же, у него глаз на это дело вернее нашего с тобой.

— Сделаю. — Никитин помолчал и прибавил, оживая. — А наледь-то у