Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Никитин сидел в лекарской над чистым листом и заводил реестр заново, и рука у него была быстрая. А я писал порядок, и на восьмом пункте у меня начали слипаться глаза. Я сунул голову в ушат с ледяной водой, чтобы дописать девятый.

В листе, что мы завели на Гущина, стояло всё по науке нашего лекаря Плетнёва. Привезён в шестом часу пополудни. Сопровождён женой на извозчике, извозчик найден и записан. Жар четвёртый день. Живёт при шорной мастерской купца Аникеева в Свечном переулке. Вчера был у обедни.

На этом последнем слове я и понял, что спать мне нынче не придётся вовсе.

Контактные, чёрт меня раздери… Сколько же людей уже успело с ним проконтактировать?

И главное прививать контактного, как и остальных подобных, в данный момент было невозможно. Благодаря Робеку я знал, что цепочка передачи «коровей оспы» прервалась не только у нас, но и у остальных лекарей Петербурга.

Другими словами, оспенный дом проблему не решит.

Зато её могу решить я.

Постепенно, своими методами.

Мы выехали в девятом часу, я и Никитин, в казённых санях. Уже стояло розовое утро, дым из труб шёл столбами, значит, мороз держался. Я вёз с собой пузырёк уксуса, кусок мыла, чистое платье в мешке и список из шести строк.

— Алексей Степаныч, — сказал я по дороге, — мы нынче с вами не лечим.

— А что делаем? — не понял Никитин.

— Торгуемся, — заявил я.

Вскоре мы прибыли в Свечной переулок. Шорная мастерская купца Аникеева стояла во дворе, дверь была подпёрта поленом, и внутри стучали. Сидор Ильич Аникеев вышел ко мне сам, в тулупе поверх фартука, крупный, румяный, с приветливыми глазами человека, который сейчас будет мне врать.

— Здравия желаю, ваше благородие. Сенька-то наш, слыхал, слёг? Хворый был, точно. Мы ему и говорили, лечись! А он всё не хотел.

— Слёг, Сидор Ильич. У него оспа, — прямо ответил я.

Румянец с него сошёл моментально.

— Господь с вами… — только и смог промолвить он.

— Сколько у вас в мастерской народу?

— Дык… четверо, ваше благородие. Четверо со мной.

Я прошёл мимо него внутрь, и он не посмел меня удержать. В мастерской было темно, тепло и тесно. Я поглядел на печь, на стол и посчитал.

— Мисок семь, — сказал я. — Ложек девять, и три из них мокрые. На полатях лежанок семь, и на семи лежит потник. Сидор Ильич, я не в приказ пришёл и доносить на вас не стану. Мне надобно число верное. Удобного мне не надобно. Сколько у вас на самом деле тут человек? Это, без преувеличения, вопрос жизни и смерти.

Тут уж он не смог скрыть истины. Моя правда здорово его напугала.

— Восемь, — выговорил он. — Со мной девять. Двое без бумаг, из Ярославской, я их за харчи держу…

— И слава богу, что сказали. — Я вынул лист. — Теперь слушайте, и слушайте до конца. Работу вы нынче остановите.

— Как остановлю⁈ — Он даже задохнулся. — У меня заказ на упряжь к Пасхе, у меня…

— На две недели. Четырнадцать дней все ваши сидят по домам, во двор выходят до нужника и назад, чужих в мастерскую не пускать, готовую работу за ворота не выносить. Всякое утро я или Алексей Степанович приезжаем и глядим всех. У кого подымется жар и заломит поясницу, того везём к нам сразу, и он покуда ещё будет жив.

— По миру пустите, — сказал Аникеев. — Ей-богу, по миру…

— Разорит вас другое, — ответил я. — Ежели оспа пойдёт по мастерской, вы схороните половину, а другая половина уйдёт от вас на всю жизнь рябая. И весь Свечной переулок будет знать, что зараза вышла со двора Аникеева. Тогда вам заказов и на Пасху не понесут. Никогда уже не дождётесь.

Он глядел на меня, и я видел, как у него ходит кадык.

— А кормиться нам чем эти две недели?

— Убыток ваш будет посчитан, и по нему станет плачено, — сказал я. — Уж с этим разберёмся.

Позади хлопнула дверь.

Я обернулся вовремя, чтобы увидеть, как из-за поленницы метнулась к воротам тонкая фигура в накинутом армяке.

— Петька! — заорал Аникеев. — Петька, стой, куда!

Гнаться за ним по переулку было делом пустым, и я побежал через двор, наискось, к ледяному спуску у забора, потому что там переулок делал колено, и всякий бегущий выходил обратно к канавке. Сапоги скользили, я едва не сел, схватился за жердь и вылетел на лёд как раз ему навстречу. Парень был лет семнадцати, тощий, с красными от мороза ушами, и дышал он часто и мелко.

— Стой, — сказал я, и сам дышал не лучше. — А ну, стой! Далеко ли собрался?

— Пустите, барин! — Он попятился. — Не пойду я в больницу! Оттуда не выходят!

— В больницу тебя никто не зовёт. Ты здоров.

Он остановился и заморгал.

— Как здоров?

— Так. Здоров и годен, и потому тебе велено четырнадцать дней сидеть дома и есть кашу. — Я вытер рукавом лицо. — Ты почему бежал-то, Петь?

— У меня сестра, — сказал он, и голос у него сорвался. — Сестра у меня в Коломне, в услужении. Батька помер, мамка померла, она одна и осталась. Мне на неё носить надобно, я четвертак в месяц ношу. Как я две недели сидеть стану?

Вот и всё. Вот и вся его тайна, за которой я бежал по льду.

— Как звать сестру?

— Дуняшкой… Авдотья.

— Гляди сюда. — Я вынул из кармана бумажник и отсчитал деньги. — Три рубля. Это не подарок, это тебе за четырнадцать дней. Отработаешь после, будешь у меня в больнице дрова колоть. Дуняшке твоей я нынче же пошлю сказать, что ты живой и что ходить к ней тебе покуда нельзя. И письмо ей писарь напишет, я велю. А ежели ты нынче побежишь в Коломну и принесёшь ей оспу, то через две недели некому будет носить четвертак. Ты меня понял?

Парень смотрел на деньги в моей ладони и не брал.

— Барин… а правда, что от неё каждый второй помирает?

— Каждый третий, — сказал я. — И оттого я тут стою на льду и уговариваю тебя, вместо того чтобы спать. Ясно всё, надеюсь? Аль повторить?

Он взял. И пошёл впереди меня обратно во двор, ссутулясь, а уши у него всё так же горели.

Марфу с двумя ребятишками я определил в баньку к мужу, потому что она уже трое суток спала с ним рядом и терять ей было нечего. Ребятишек мы отмыли и отсадили в предбанник, к своей печке. Хозяйку соседнего двора удержал страх за глаза внучки, которой я