Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Так мы весь список контактных и обошли. Вернее… Пока что не весь.

Продолжили, как это делалось и в моём веке.

После мы поехали к Владимирской, потому что вчера Арсений Гущин отстоял обедню в полном храме.

А сколько там было людей… Мне даже представить страшно.

Отец Никодим принял меня в притворе, и первое, что он сделал, это отступил на полшага.

— Оспа, — повторил он. — У меня в приходе? Господи боже…

— У вас в приходе, батюшка. И вчера он стоял у вас в церкви часа полтора.

— Я не могу это объявить сейчас, — священник заговорил быстро, и руки у него пошли по груди, оправляя крест. — Вы понимаете, что будет? Народ побежит. Первая неделя, у меня к причастию идут сотни. После такого слова церковь у меня опустеет до Пасхи, и пойдёт по городу, как зараза от Владимирской…

— Я и не прошу объявлять.

Он остановился на полуслове.

— А чего же вы просите?

— Памяти, — сказал я. — Вы вчера видели их всех. Кто стоял рядом с ним, кто с ним молился, кому он свечу передавал. Назовите мне тех, кого помните, и назовите тихо. Я объеду сам и скажу каждому в дому, что он здоров и что ему надлежит поберечься. Слова «оспа» я в приходе не крикну ни разу. Я христианин, и вашу службу никак не испорчу, даю слово.

Отец Никодим постоял, поглядел на образ, вздохнул и позвал дьячка за бумагой. Матушка Пелагея, стоявшая всё это время в дверях, вышла и сказала мне вслед, что баб она обойдёт сама, и что бабам от неё больше веры, чем от лекаря.

И это мне было особой помощью. И не только мне, а всему городу.

К четырём часам пополудни в списке моём стояло двадцать шесть имён, а у меня самого гудели ноги и саднило горло от мороза. Я переоделся в больнице во всё чистое, а то платье, в котором ходил по дворам, отдал в котёл. Руки я мыл дважды, до локтя, и потом ещё обтирал уксусом, и от него щипало треснувшую кожу на костяшках.

И стоя над лоханью, я поймал себя на том, о чём думать было некогда с ночи.

Я поглядел на своё левое плечо. Кожа как кожа, гладкая, чистая. Оспенной отметины на ней не имелось. Прежний хозяин этого тела прививки не знал, матушка его в своё время побоялась, и я в этом веке ходил голым, как новорождённый. А, может быть, и не боялась она. Может, просто в то время до семьи Салтыковых прививка ещё не дошла.

Все мои прививки остались в другой жизни, вместе с водопроводом, телефоном и прочими благами будущего.

Выходит, я и сам не привит ни от чего.

И очень-очень сильно рискую.

Что ж… А как иначе у медиков? Иначе никак. Я сделал всё, чтобы не заразиться. А дальше распоряжаться будет только случай. Теперь уже ничего не изменить.

* * *

Тихон Ковалёв нашёл меня во дворе, когда я садился в сани.

— Барин, дозвольте на два слова. — Он говорил, глядя в сторону, как всегда, когда нёс что-то важное. — Хожу я, значит. И вот что вышло. Про молодого француза с пришепётыванием спрашиваю не я один. Ещё двое ходят, и ходят прежде меня, а я по следу их иду. Один при извозчиках сидел на Сенной, другой в трактире у заставы. И оба, барин, поминали Горохову улицу. Один прямо сказал, вели, мол, кому надо снести весточку на Горохову, в аптекарскую часть.

Вот ведь зараза… Всё-таки Ренар и его люди нас пока что опережают. И это совсем нехорошо.

— Спасибо, Тихон, — кивнул я. — Ходи дальше и в лицо им не суйся.

Дальше он не пошёл, и я не стал расспрашивать. Аптекарь Функ с Гороховой сидел на своём месте и делал своё дело, и рука, что двигала им и остальными, была мне известна. Вот только самой этой руки я покуда достать не мог. И сверх того у меня в баньке лежала оспа.

К Бутурлиным я приехал в шестом часу и в дом не вошёл.

Я остановился на крыльце, велел кликнуть барона и стоял в сенях у самой двери, в чужом платье, с мороза, и держал руки за спиной. За стеной играли Митя с Николенькой, и оттуда доносился высокий смех.

Пётр Кузьмич вышел, оглядел меня, оглядел дверь, которую я не затворил, и всё понял по-своему.

— Ты чего это в сенях-то? Заходи, чай стынет.

— Не пойду, Пётр Кузьмич. Я нынче с оспенного двора.

Барон замер. Потом медленно, всё так же глядя на меня, повернулся и притворил дверь в комнаты плотнее.

— Так, — сказал он. — Говори.

И я сказал всё, от начала до конца. Настало время узнать правду и ему. Больше скрывать не было смысла.

Двор за Рогаткой и краденый куб, подслушанное у забора, «наш лекарь», Функ с Гороховой, лионского гостя, который приехал за Готье. Сломанную руку молчаливого мужика и открытую дверь каморки в ночь на чистый понедельник. Три недели, что я держал его учителя у себя в больнице под липовым скорбным листом и молчал.

Барон слушал, опершись плечом о косяк, и не перебил меня ни разу. Я говорил и одновременно считал, потому что глядел на жилку у него на шее, и жилка эта шла неровно, с перебоями, и я знал эти перебои наизусть. Нельзя слишком сильно его волновать — вот, что главное.

— Вот и правду рассказал, — закончил я. — И виноват я перед вами кругом.

Про Готье я рассказал лишь про его врага, и почему он ушёл. Но про поддельное имя и большую тайну умолчал — это он сам поведает, если того пожелает.

Барон помолчал. Потом отлепился от косяка.

— Правда, значит… Я тебе за неё спасибо скажу, а виниться погоди. — Голос у него сел, и он откашлялся. — Не зря ты молчал ранее. Ты мне скажи, если бы я узнал в декабре, что бы я сделал?

— Вспылили и выгнали бы Готье. Либо же…

— Либо же поехал бы разбираться с его недругом. — Он усмехнулся углом рта. — И наломал бы дров. Так что молчал ты умно, Михайло. Умнее, чем я бы хотел.

Я ждал крика и был к нему готов. К этому я готов не был.

— Пётр Кузьмич…

— Погоди. — Он поднял ладонь. — Теперь моё