Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

— Вы страшный человек, Михайло Алексеевич, — сказала она вполголоса. — Я много лет собираю в этой зале деньги на сирот и вытягиваю по сотне. А вы за час взяли две тысячи, и все ушли довольные собой.

— Это оспа взяла, Елена Кирилловна. Я при ней письмоводителем.

— Скромничаете. И скромничаете кокетливо, вот что занятно. — Она повела веером. — Скажите-ка мне лучше другое. Аграфена Тихоновна возит по городу списочек невест, и в списочке том вы, я слышала, стоите одним из первых нумеров. Правда ли, что вам она дала похожий список, а вы его в карман сунули не глядя?

Ну вот, уже успели всё обо мне доложить.

— Правда, — кивнул я.

— И так и не поглядите?

— Отчего же. Погляжу, — ответил я. — Как только в баньке перестанут больные с оспой появляться. И как только я высплюсь. Полагаю, к Пасхе.

— К Пасхе я вас, пожалуй, и сама погляжу.

Она глядела на меня поверх веера, и глаза у неё смеялись. А я стоял и, признаться, не понимал, что происходит. В прошлый раз этому флирту было объяснение. Красовский много лет ходил у неё в домашних лекарях, поил её опием и едва не подвёл под опеку, и она попросту проверяла нового лекаря, не окажется ли второй таким же. Проверку я прошёл ещё тогда. А флирт остался. И зачем он ей теперь, я понять не мог, хоть режьте.

С оспой мне было проще.

— У вас, господин Салтыков, есть один изъян, редкий и опасный. Вы говорите женщинам правду. Этого в Петербурге не прощают.

— Оттого и хожу в холостых.

— Оттого и ходите. — Она сложила веер. — Идите, вон вас уже ловят.

Меня и в самом деле ловили. Аграфена Тихоновна Загряжская стояла у дверей в шубке, уже одетая к отъезду, и глядела на меня в упор, и по её лицу я понял, что нынешний вечер ещё не кончен.

— Михайло Алексеевич, батюшка, на два слова. Тут не при всех.

Мы отошли к лестнице. Она оглянулась, как оглядывается человек, привыкший торговать новостями, и заговорила тихо и быстро.

— Вы мне вот что скажите, батюшка. Вы нынче с утра по дворам ездили? В Свечном, у Владимирской?

— Ездил.

— И про коровью прививку в тех дворах говорили?

Я почувствовал, как у меня похолодели кончики пальцев.

— Говорил. А что?

— А то, батюшка, что я нынче с полудня по гостям. У своих обедала, после в двух домах чай пила, после сюда. И во всех трёх домах слышала одно и то же, слово в слово. — Она поглядела мне в лицо снизу вверх. — Говорят, оспу в Петербург завёз лекарь Салтыков. Молвят, будто вы возите к себе в больницу коровью заразу со скотных дворов и прививаете её людям, и от того самого в Мариинской оспа и открылась. И в третьем дому прибавили, что и прежде на вас о том писано было, ещё осенью, да бумаге ходу не дали.

Внизу хлопнула дверь, и с улицы потянуло морозом.

— Кто говорит, Аграфена Тихоновна?

— Все говорят, батюшка. В том и беда, что все.

Я поблагодарил её, усадил в возок и постоял на крыльце, остывая.

Так. Считаем. По дворам я ездил нынче с девяти утра. К полудню слово уже сидело в трёх гостиных, в готовом виде, с доносом в придачу. Сплетня так не бегает. Сплетня ползёт от кумы к куме неделю. Тут кто-то разнёс её руками, за одно утро, по готовому списку домов. И про осеннюю бумагу, которой ходу не дали, кума знать не может. Про неё знает тот, кто её читал.

Работали. Быстро, чисто и на опережение.

Ну что же. Значит, и мне тянуть нельзя.

* * *

Робека я поднял второй раз за двое суток, и на этот раз он даже не удивился. Сел за стол в лекарской, накинул халат, поглядел на меня.

— Ну. С чем на этот раз, Михайло Алексеевич?

— Дозвольте привить корове человеческую оспу.

Он моргнул.

— Что?

— Лимфу с Гущина. Корове в вымя. Той самой, охтинской.

Робек поднялся из-за стола так, что стул проехал по полу.

— Вы в своём уме? — Голос у него сел до хрипа. — Вы мне двое суток назад стояли вот тут и слушали, как я хоронил привитых на Камчатке! Человеческой оспой люди у меня на руках умирали, Салтыков! И вы мне теперь предлагаете эту самую человеческую оспу…

— Корове, — сказал я. — Не человеку. Корове.

— Да какая разница…

И тут он остановился. Сам. На полуслове.

Я молчал и ждал. Пусть додумает. Такому, как Робек, нельзя договаривать, ему надо дать дойти самому, иначе он до конца дней будет спорить с чужой мыслью вместо того, чтобы обжить свою.

Он стоял с минуту. Потом медленно сел обратно.

— Вы хотите прогнать её через корову, — проговорил он. — И снять с вымени уже коровью.

— Да.

— С чего вы взяли, что она станет коровьей? — Он подался вперёд. — С чего, я вас спрашиваю? Этого не знает никто. Этого Дженнер не знает, в Лондоне не знают, а вы, лекарь без году полгода, знаете?

Вот и главный вопрос. И отвечать на него правдой мне нельзя. Правда у меня из другого века.

— Я знаю то же, что и вы, Михаил Михайлович. Мы оба видели, что коровья оспа мягка. Отчего она мягка? Зараза та же, сыпь та же, только сидит она в корове. Скотина её объездила, как объезжают норовистую лошадь. И всякий раз, как эта зараза переходит из скотины в человека, она приходит смирной. Доярки тому свидетели триста лет. Англичане, я читал, пускали в дело и лошадиный мокрец, и он тоже давал защиту. Стало быть, дело в переходе через чужую породу. Я не первый это придумал, я первый в этом городе, кому припёрло это проверить.

— Проверить. — Робек усмехнулся, и усмешка вышла невесёлая. — А ежели корова её не объездит? Ежели вы снимете с вымени всё ту же людскую оспу, только назовёте её коровьей? Вы об этом подумали?

— Об этом я думаю со вчерашнего вечера, не переставая.

— И что надумали?

— Что проверять буду на себе. — Я выдержал его взгляд. — Никаких двадцати душ. Один человек. Я. Сниму материю с коровы, привью себе и стану ждать. Пойдёт у меня пузырёк с ломотой, как у охтинских ребятишек, стало быть, корова заразу объездила, и можно прививать прочих. Пойдёт полная оспа… — Я пожал плечами. — Стало быть, буду девятым жильцом в баньке. Реестр и там ведут исправно.

— Не смешно, — отрезал Робек.

— А я не шучу.

Он